— Мне тяжело с тобой, Наташ. Очень тяжело, — произнес Виктор, не поднимая глаз от тарелки с остывшим супом. — Я больше так не могу.
Наталья замерла, ложка повисла в воздухе на полпути ко рту. Кажется, она не расслышала. Или это ей показалось. Тридцать два года брака, а он говорит такие слова, как будто речь о погоде.
— Что ты сказал? — голос у неё дрогнул, стал тонким, как у девочки.
— То, что сказал. Мне тяжело. — Виктор поставил ложку на стол, потер лоб ладонью. — Ты всё время недовольна. То борщ не такой, то я не там тапочки поставил, то с внуками занимаюсь неправильно. Устал я от этого.
Наташа опустила ложку в тарелку, тихонько, чтобы не звякнула. Сердце билось так громко, что, казалось, соседи слышат. Хотелось закричать, возмутиться, но что-то внутри сжалось в комок и мешало дышать.
— Виктор Николаевич, да что ты говоришь такое? — она попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Устал, поэтому и говоришь. Отдохни, телевизор посмотри.
— Не устал я! — он резко поднял голову, посмотрел на жену впервые за весь разговор. — Понимаю, что говорю. Мне пятьдесят восемь, Наташ, а я чувствую себя как старик. Каждый день как испытание — что я опять не так сделаю, чем опять недоволен будешь.
Наталья встала из-за стола, начала собирать посуду. Руки тряслись, тарелки звенели друг о друга. Тридцать два года. Как это — тяжело? Она же старается, готовит его любимые блюда, следит за домом, помогает с внуками, когда Светка приводит.
— Ну и что теперь? — спросила она, стоя спиной к мужу. — Разводиться будем?
— Не знаю, — он помолчал. — Может быть.
Тарелка выскользнула из рук Наташи, разбилась о кафельный пол на мелкие кусочки. Она так и стояла, глядя на осколки, не в силах пошевелиться.
— Ой, мамуль, что это у вас тут? — в кухню заглянула соседка Лариса Петровна. — Не закрывали дверь, я и зашла, хотела соль попросить. Что случилось?
— Ничего, Лариса Петровна, — Наталья наконец пошевелилась, присела собирать осколки. — Посуда выскользнула.
— Ой, осторожно, порежетесь! — соседка кинулась помогать, а потом заметила Виктора, который так и сидел за столом с каменным лицом. — Виктор Николаевич, что молчите? Жене помогите!
— Я помогу, — буркнул он и поднялся за веником.
Лариса Петровна внимательно посмотрела на Наташу, потом на Виктора, качнула головой.
— Соль потом попрошу. Вижу, не время сейчас, — она направилась к двери, но обернулась. — Наташенька, если что, вы ко мне приходите. Поговорить.
Когда соседка ушла, в кухне повисла тишина. Виктор мел осколки, Наташа мыла посуду. Как будто ничего не произошло. Как будто муж не сказал только что, что ему тяжело с ней.
— А что я делаю не так? — не выдержала она. — Может, объяснишь?
Виктор остановился, оперся на веник.
— Ты не делаешь ничего не так, Наташ. Ты делаешь всё правильно. Слишком правильно. Я как в музее себя чувствую — ничего нельзя трогать, везде должно быть по струнке. Раньше это не так заметно было, дети дома жили, суета была. А теперь...
— Теперь что?
— Теперь мы одни, и видно стало, что мы совсем разные. Ты любишь порядок, я люблю, чтобы можно было расслабиться. Ты планируешь все наперед, а мне хочется иногда спонтанно что-то сделать. Ты боишься, что люди скажут, а мне все равно на людей.
Наташа выключила воду, обернулась к мужу.
— И что, из-за этого разводиться? Из-за того, что я хочу, чтобы дома было чисто? Из-за того, что планирую покупки заранее, чтобы денег хватало? Виктор, да мы же взрослые люди!
— Взрослые, — согласился он. — Поэтому и говорю честно. Помнишь, как раньше было? Мы гуляли допоздна, ездили на дачу к твоей маме без предупреждения, могли среди недели в кино пойти. А сейчас? Сейчас все по расписанию, все по правилам.
Наталья села на стул, сложила руки на коленях. Действительно, раньше они были другими. Но ведь жизнь менялась, дети появились, работа, заботы. Нельзя же всю жизнь как в восемнадцать лет жить.
— Мне казалось, тебе нравится стабильность, — сказала она тихо. — Ты же сам говорил, что хорошо, когда дома порядок, когда знаешь, чего ждать.
— Говорил. И правда нравилось. Но потом стало слишком много этой стабильности. Каждый день одно и то же. Завтрак в семь утра, ужин в семь вечера. Новости в восемь. Спать в одиннадцать. Даже любовью мы по расписанию занимаемся.
Наташе стало жарко. Неловко говорить об этом, но Виктор прав. Действительно, интимность у них превратилась в некую обязанность, которую исполняют по субботам после бани.
— А чего ты хочешь? — спросила она. — В пятьдесят восемь лет страсти крутить?
— Хочу жить, — он посмотрел ей в глаза. — Хочу, чтобы было интересно. Хочу поехать куда-нибудь без плана, хочу купить что-то не потому, что оно нужно, а потому, что понравилось. Хочу заговорить с незнакомым человеком в очереди. Хочу...
— Хочешь молодую жену, — перебила его Наталья. — Так и говори прямо.
Виктор качнул головой.
— При чем тут молодая? Наташ, ты не слышишь меня. Речь не о возрасте, а о том, что ты перестала радоваться жизни. Все у тебя проблемы да заботы. Внуки приходят — ты переживаешь, как бы они что не сломали. Соседи музыку включают — ты сразу ругаться идешь. Погода плохая — весь день ноешь. Хорошая — говоришь, что это ненормально.
Наталье захотелось возразить, но она поняла, что Виктор прав. Когда это случилось? Когда она превратилась в женщину, которая во всем видит только негатив?
— А помнишь, как мы с тобой на танцы ходили? — продолжал муж. — В дом культуры, по субботам. Ты тогда смеялась так заразительно, что все оборачивались. А как ты пела! Дома постоянно напевала что-то.
Наталья вспомнила. Да, была такая Наташа — веселая, легкая, которая могла засмеяться от души и станцевать до утра. Куда она подевалась?
— Жизнь изменилась, Виктор. Молодость прошла.
— Жизнь изменилась, а ты — нет. Точнее, изменилась в худшую сторону. Стала как... как моя мать. Помнишь, как она все критиковала, все ее не устраивало?
Это больно ударило. Свекровь Наталья недолюбливала именно за то, что женщина вечно была всем недовольна. Неужели она сама стала такой?
В дверь позвонили. Наталья пошла открывать, благодаря судьбу за возможность прервать этот разговор. На пороге стояла их дочь Светлана с пакетами в руках.
— Мам, привет! Молока вам купила и творога. А что у вас лица такие? Поругались?
— Да нет, дочка, все нормально, — Наталья попыталась улыбнуться. — Проходи, чаю попьем.
Светлана зашла в кухню, поздоровалась с отцом. Виктор кивнул, но энтузиазма не проявил.
— Пап, ты чего хмурый? Мам, а ты что такая бледная? Точно поругались?
Наталья поставила чайник, достала печенье. Хотелось, чтобы дочь поскорее ушла. Не до гостей сейчас, даже если этот гость — родная дочь.
— Света, дела твои как? Работа? — спросила мать, стараясь перевести разговор.
— Нормально. Мам, а ты помнишь, как в детстве пела? Я тут детям своим старые кассеты ставила, на одной твой голос записан. Помнишь, мы на дне рождения у тети Вали были, ты песню пела про любовь?
Наталья помнила. Тогда ее уговорили спеть, и она не сопротивлялась. Пела от души, и все аплодировали.
— Пела, — сказала тихо.
— А теперь почему не поешь? Дома же никто не слышит, можно и попеть.
— Да что петь-то в моем возрасте? — Наталья поставила на стол чашки. — Не до песен.
— Вот видишь? — вдруг подал голос Виктор. — Не до песен, не до танцев, не до радости. А что тогда до чего?
Светлана удивленно посмотрела на родителей.
— Вы о чем говорите?
— Твоя мать считает, что в нашем возрасте нужно только работать, убирать дом и жаловаться на жизнь, — сказал Виктор. — А я думаю, что жить можно и нужно в любом возрасте.
— Пап, да что случилось-то?
Наталья села за стол, взяла чашку в руки. Хотелось заплакать, но при дочери неудобно.
— Ничего не случилось, Светик. Просто папа решил, что ему со мной тяжело жить. Вот и все.
— Как тяжело? — Светлана посмотрела на отца с недоумением. — Пап, ты о чем?
Виктор вздохнул, потер виски.
— Света, твоя мать прекрасная женщина, хорошая хозяйка, заботливая. Но она разучилась быть счастливой. А рядом с несчастным человеком трудно оставаться счастливым самому.
— Мам, это правда? — спросила дочь.
Наталья хотела возмутиться, сказать, что это неправда, что она вполне довольна жизнью. Но слова не шли. Когда она в последний раз была по-настоящему счастлива? Когда в последний раз смеялась от души, а не из вежливости?
— Не знаю, — призналась она. — Может быть, правда.
Светлана села рядом с матерью, взяла ее за руку.
— Мам, а помнишь, как ты меня в школу провожала в первый раз? Ты волновалась больше меня, но при этом так светилась от гордости! А когда я училась играть на пианино, ты сидела рядом и подпевала. А когда мы ездили к бабушке на дачу, ты всегда что-то придумывала — то игру, то конкурс какой-нибудь.
Наталья кивнула. Да, была такая Наташа. Энергичная, креативная, полная идей.
— А что теперь? Теперь ты только переживаешь. Переживаешь, что я мало зарабатываю, что дети плохо учатся, что соседи шумят, что цены растут. Мам, ну нельзя же только переживать!
— А как не переживать, когда вокруг столько проблем? — не выдержала Наталья. — Ты же сама жалуешься на работу, на мужа своего. Дети у тебя не слушаются, учатся плохо. Как мне не волноваться?
— Так ты же не мне помогаешь своими волнениями, — сказала Светлана мягко. — Ты себя изводишь и папу изводишь. А проблемы от этого не решаются.
Виктор встал из-за стола, подошел к окну.
— Помнишь, Наташ, как мы мечтали путешествовать, когда на пенсию выйдем? Хотели Байкал посмотреть, в Петербург съездить. А что сейчас? Сейчас ты говоришь, что денег жалко тратить на поездки, что дома дел полно.
— Так и правда дел полно! И денег на поездки нет лишних!
— Деньги найдутся, если захотеть. А дела... Дела будут всегда, Наташ. Всегда найдется что убрать, что приготовить, о чем переживать. Если ждать, когда все дела закончатся, можно всю жизнь прождать.
Светлана допила чай, встала.
— Мам, пап, я пойду. Но сначала скажу одну вещь. Вы оба правы и оба не правы. Мама права, что нужно быть ответственной, думать о будущем, заботиться о семье. А папа прав, что нужно уметь радоваться жизни. Почему нельзя совмещать одно с другим?
Она поцеловала родителей, собрала сумку.
— И еще. Развестись в вашем возрасте — это глупость. У вас за плечами столько лет, столько всего пережито вместе. Лучше попробуйте найти компромисс.
Когда дочь ушла, Наталья и Виктор остались одни. Сидели молча, каждый думал о своем.
— Может быть, она права, — сказала наконец Наталья. — И мы оба виноваты.
— Может быть, — согласился Виктор. — Я тоже, наверное, перегибаю. Хочу сразу все изменить, а так не получается.
Наталья встала, подошла к мужу.
— Виктор, а что если... Что если мы попробуем что-то изменить? Постепенно. Я постараюсь меньше переживать по пустякам, а ты...
— А я буду терпеливее, — он взял ее за руки. — Наташ, я не хочу разводиться. Просто хочу, чтобы нам было хорошо вместе.
— И мне хочется. Только я забыла, как это — быть счастливой.
Виктор обнял жену, прижал к себе.
— Тогда вспомним. Вместе вспомним. Хочешь, завтра куда-нибудь поедем? Просто так, без планов.
Наталья хотела сказать, что завтра у них стирка запланирована, что нужно в поликлинику к врачу записаться, что денег жалко на бесцельные поездки. Но вместо этого кивнула.
— Поедем. А куда?
— А мы завтра решим. С утра встанем и решим, куда захочется.
Впервые за долгое время Наталья почувствовала что-то похожее на предвкушение. Страшновато было отступать от привычного порядка, но и интересно. Когда это она в последний раз делала что-то спонтанно?
— Виктор, а может быть, петь я тоже попробую вспомнить?
— Попробуй, — улыбнулся он. — Я буду первым слушателем.
Наталья тихонько напела несколько строчек из старой песни. Голос звучал непривычно, но не так уж плохо. Виктор слушал с закрытыми глазами, и на лице его была та самая улыбка, которую Наташа не видела уже много лет.
Может быть, еще не поздно все изменить. Может быть, можно научиться жить заново, даже в пятьдесят четыре года. Главное — захотеть.