Я парковала машину у офиса, когда в тишине салона запел телефон. Имя на экране заставило сердце пропустить удар. Илюша.
— Привет, сестрёнка, — его голос, уже давно сломавшийся, всё ещё звучал для меня по-мальчишески.
— Привет, Илюш. Что-то стряслось? — без предисловий спросила я. Мой младший брат никогда не звонил просто так.
— Не совсем. Слушай, у мамы же юбилей через две недели. Ты помнишь?
Пауза повисла в воздухе. Я, конечно, не помнила. Или, точнее, мой мозг старательно вытеснил эту дату.
— Помню, — соврала я, разглядывая своё отражение в зеркале заднего вида. — Подарок уже присмотрел?
— В том-то и дело. Есть одна идея, но нужна твоя помощь. И не только финансовая. Давай пересечёмся? В «Нашем месте», через часок?
— Замётано, — я выдохнула. — Буду.
Я обожаю его, моего младшего брата. Он — моя единственная настоящая семья. Не мама, а именно он. И каждый раз, когда я смотрю в его честные, смеющиеся глаза, меня накрывает ледяной волной стыда. До сих пор страшно вспоминать, что однажды я хотела, чтобы он исчез. Навсегда.
Мои родители были классическим примером студенческого романа: страсть, помноженная на юношеский максимализм. Жить друг без друга не могли, а уединиться было негде. Её родители в тесной «двушке», он — в шумной общаге. Решение пришло само собой — пожениться. Бабушка с дедушкой вздыхали, уговаривали, плакали, но мама, унаследовавшая характер бронепоезда, была непреклонна. Она вбила себе в голову, что их любовь выдержит всё, и уговорила предков вместо пышной свадьбы оплатить им съёмную «однушку».
Первое время они не вылезали из постели, дорвавшись до свободы. А потом случилась я. Незапланированная, несвоевременная, но, как они тогда думали, желанная. Беременность мамы стала первым испытанием. Токсикоз, капризы, вечная сонливость. Отец, не выдерживая, всё чаще сбегал к друзьям в общагу. Начались ссоры.
С моим рождением их мир превратился в круглосуточный марафон из бессонных ночей, грязных пелёнок и учёбы. Любовная лодка с оглушительным треском разбивалась о быт. Они стали замечать друг в друге недостатки, которые раньше казались милыми особенностями. Усталость выливалась в упрёки. Отец сбегал всё чаще.
Однажды он просто не вернулся. Пришёл через неделю за вещами.
— Я так больше не могу, — сказал он маме, пока я спала в своей кроватке. — Мы поспешили. Это была ошибка. Я встретил другую.
Бабушка потом рассказывала, что мама не кричала. Она просто смотрела на него, и в её взгляде умерло что-то важное. А потом эту пустоту она заполнила ненавистью. И объектом этой ненависти стала я.
— Опять вся в краске! Вся в отца, такая же неряха! — кричала она, если я пачкала платье.
— Что за почерк, как курица лапой? У него такой же был, не разберёшь.
Я была его живой копией, его миниатюрным двойником, вечным напоминанием о предательстве. Моей главной целью стало заслужить её любовь. Я приносила пятёрки, драила свою комнату до блеска, часами переписывала домашние задания, вырабатывая каллиграфический почерк. Но она не замечала. Или не хотела замечать.
Когда мне было семь, в нашей жизни появился дядя Серёжа. Тихий, спокойный, с добрыми глазами. Он единственный, кто видел во мне не копию отца, а просто маленькую девочку. Он приходил ко мне в комнату, мы строили башни из конструктора, и он читал мне сказки. Мама смотрела на это с холодным равнодушием, но не мешала. Я впервые почувствовала себя нужной.
Однажды я нарисовала нашу семью: маму, дядю Серёжу и себя. Мы все держались за руки и улыбались. Я с гордостью принесла рисунок маме. Она взглянула на него, и её губы скривились в знакомой брезгливой гримасе.
— А где твой отец? Забыла его? — ледяным тоном спросила она и, скомкав листок, бросила его в мусорное ведро.
В тот вечер дядя Серёжа нашёл меня плачущей в своей комнате. Он достал мой скомканный рисунок, аккуратно разгладил его и повесил на стену над моей кроватью. «Это самый лучший рисунок, который я видел, Мариша», — сказал он.
Через год родился Илюша. С его появлением хрупкий мир, который построил для меня дядя Серёжа, рухнул. Вся любовь, вся нежность, всё внимание теперь доставались этому пищащему свёртку. Он был маминым сокровищем. Её гордостью. Она часами могла рассказывать подругам о его первой улыбке, о том, как он держит головку. А дядя Серёжа… он тоже был поглощён сыном. Я снова стала невидимкой.
Мысль родилась не сразу. Она зрела во мне, как ядовитый плод. Коварная, шёпотом: «Если бы его не было, папа Серёжа снова любил бы только меня».
Когда мне было десять, а Илюше почти три, мы поехали на море. Жаркий полдень. Пляж почти пустой. Мама дремала под шляпой, а дядя Серёжа читал книгу.
— Пап, можно я купаться? — спросила я.
— И я! И я! — тут же заканючил Илюша, ковыляя ко мне. Он был моим хвостиком.
— Идите, только друг за другом следите и далеко не заплывайте, — не отрываясь от книги, разрешил дядя Серёжа.
Ничего такого я не планировала. Всё вышло само собой. Мы вошли в воду. Илюша крепко держал меня за руку, доверчиво глядя на меня снизу вверх. Я оглянулась. Родители были далеко, две расслабленные фигурки на полотенце. Я повела его глубже. Вода уже доходила ему до груди. И тут я отпустила его руку.
— Илюш, смотри, дельфины! — крикнула я и показала рукой в сторону горизонта.
Он сделал ещё шаг в пустоту и провалился в подводную яму. Волна тут же накрыла его с головой. Он барахтался, отчаянно и беззвучно, как щенок. На мгновение его лицо показалось над водой. В его глазах не было страха, только детское удивление. Он не понимал, почему я стою и смотрю. Почему не помогаю.
И тут меня пронзил ужас. Не за него. За себя. За то, что я сделала. Я развернулась и с диким криком бросилась к берегу. Дядя Серёжа уже бежал. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к тому месту, где только что был его сын. Он пронёсся мимо, как ураган, и через секунду уже вытаскивал Илюшу из воды.
Всё обошлось. Илюша наглотался солёной воды, кашлял, но был жив. Весь вечер он только и твердил про дельфинов, которых показала ему сестра. Мама ничего не заподозрила. Но дядя Серёжа знал. Вечером, когда мы остались одни, он сел на край моей кровати. Я сжалась в комок, ожидая крика, наказания. Но он просто посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Только бездонная, сокрушительная боль и разочарование. Он не сказал ни слова. Ни тогда, ни потом. Но этим молчанием он приговорил меня к пожизненному чувству вины.
— …вот, я подумал, может, соберём все старые фотографии, оцифруем и сделаем для неё большой фотоальбом? С самого детства, со свадьбы, — Илюша вырвал меня из воспоминаний. Мы сидели в кафе, и он с аппетитом уплетал свой чизкейк.
— Хорошая идея, — кивнула я, отпивая остывший кофе. — Только где мы возьмём её детские фото?
— А я уже позвонил бабушке, она обещала всё найти. С тебя — дизайн и печать, я договорюсь с типографией. И ещё… — он замялся, — может, ты с ней поговоришь? Она в последнее время совсем раскисла. Тебя она, может, и послушает.
Я горько усмехнулась. Меня? Да она меня на дух не переносит. Всю жизнь я покупала ей дорогие подарки — украшения, технику, путёвки. Она принимала их с вежливым равнодушием и откладывала в сторону. А потом весь вечер хвасталась гостям нелепым свитерком, связанным Илюшей.
— Конечно, поговорю, — снова соврала я. — Деньги на альбом я тебе скину сегодня. Считай, это от нас двоих.
— От нас двоих, — он улыбнулся и благодарно сжал мою руку. — Ты лучшая, Мариш.
Он убежал на свою лекцию, а я осталась сидеть у окна. Я давно выросла. Давно перестала ждать от мамы любви и пытаться её заслужить. Я уехала в другой город, построила карьеру. Когда Илюша после школы тоже решил переехать ко мне, я сняла нам квартиру и заботилась о нём, как никогда не заботилась в детстве. Моя вина перед ним трансформировалась в безграничную, всепоглощающую любовь. Он стал моим центром вселенной, моим искуплением.
Говорят, дочери повторяют судьбу матери. Неправда. Я знаю, что во мне много от неё — упрямство, резкость. Но я также знаю, что никогда не брошу в мусор рисунок своего ребёнка. И если он оступится, я не убью его взглядом. Я просто подам ему руку.
«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
— Лев Толстой