Как Мария Антоновна все беды и невзгоды переносила? Откуда черпала силы? Я думаю, что от Бога, от праведной своей жизни и веры, которую впитала с молоком матери, от семьи, где голос друг на друга не повышали, а родителей почитали, как наместников Бога на этой грешной земле. Со смирением и согласием – Господь посылает испытания по силам твоим. Так и жила.
Время шло, дети подрастали, младшие пошли в школу, в деревне поутихло немного. Про «классовую борьбу» и «врагов народа» хоть и не забыли, но страсти понемногу улеглись. Казаки никогда промеж собой тесных и тёплых отношений не поддерживали, разве что в рамках одного рода и одной семьи, да и то – не всегда. Детей в роду рождалось много, они женились, выходили замуж – вот уж в семье пятнадцать-двадцать человек – так вместе и жили. В одном доме. Те, кто позажиточней – «отделяли детей» – строили им новые дома. Так всё и шло до революции.
После революции традиционный уклад семьи был нарушен: много казаков сгинуло в огне Первой Мировой, столько же – репрессировали (расстреляли, да повысылали из деревни), жёны их и дети, кто смогли – выжили, но были и те, кто вымерли от голода, болезней. Дети, оставшиеся без родителей «растворились» по детским домам и приютам.
Мария, как могла, «тянула» детей.
Дети у неё все – красивые, шустрые, работящие, смекалистые – «вдалые» (удалые, хорошие). Особенно красивым из мальчишек был Михаил, Миша.
В один из особенно тяжелых дней в жизни Марии приехала в деревню бездетная, состоятельная пара. Одеты – с иголочки – «богато». Всё у них было, кроме одного: не было детей. Не дал Господь.
Направил их кто в дом Марии или невзначай увидели красивого мальчонку, только пришли они в дом к Марии уговаривать, чтоб отдала она им Мишеньку насовсем, на воспитание. Мол, и сыт будет, и одет, и выучат его. Мишанька как услышал, так взвыл:
– Не отдавай меня, мамань! Не отдавай никому! Лучше я тут, с вами, лучше ты меня корми меньше всех, только не отдавай!
У Марии аж в сердце что-то оборвалось. Растерялась. Господи, как жить-то она будет, зная, что где-то её кровиночка в чужих людях растёт?
– Когда я умру – хоть всех забирайте. А пока я живая – никого не отдам. Не можно это.
И хлынули слёзы из глаз. Горючие.
– Они – все мои. Как пальцы на руке. Отруби один – больно будет. Вот пусть они впятером и растут. Вместе. В кучке.
Обняла Мишаньку – и давай оба рыдать.
Любила Мария детей. И так двоих потеряла (Машенька – доченька, что родилась между Михаилом и Дмитрием, заболела и умерла в младенчестве, Прокофий ещё жив был, а Ванечка умер после ареста мужа), неужто ещё и Мишеньку отдаст? Не бывать тому! Решила, что самое страшное пережила, а уж тут – выдюжит.
Редко с ней такое бывало, чтоб плакала она. Когда ж ей плакать-то? Кругом неё дети малые. Да и силы беречь для них надо. Откладывала слёзы, держалась, как могла. Меняла свою боль со слезами на улыбку для ребятишек да для людей. Виду не подавала ни своим, ни чужим. Впряглась и потянула воз тяжкой своей судьбинушки.
Только потом уж, как выросли дети, жизнь наладилась, каждый раз, вспоминая этот случай, плакала Мария. Отплакала все те годы страшные, когда уж много времени прошло. А тогда, в сороковые, предвоенные годы много горюшка хлебнула. Жизнь такие вопросы ставила, что и не сразу ответ найдёшь.
Голод и нехватки, по-прежнему, гостили в их доме, не собираясь расставаться с хозяевами. Михаил, Дмитрий и Татьяна ходили в школу. Начал работать всесоюзный лозунг – «дети за отцов не отвечают». Провозгласить провозгласили, а, на всякий случай, стену отчуждения между колхозниками и «врагами народа» с их детьми разбирать не стали.
Школа – это было для раскулаченных детей самое наивысшее образование, да и то, не для всех. Для многих было доступно только обучение в начальных классах. Дальше – техникумы и институты – были для них под запретом.
Танюшке повезло больше, чем старшим братьям. Когда она подросла, детям «врагов народа» позволили учиться семь лет. на тот момент – полное образование. Как сейчас одиннадцать классов.
Училась Танюшка в одном классе с двоюродной сестричкой, дочерью Татьяны Антоновны – Катериной. Учились обе хорошо: и память отличная, и голова быстро соображала. Но, в отличие от Кати, Танюшка всё время хотелось кушать. Катя это знала и приносила из дома еду на двоих (никаких столовых в школах тогда не было, кому что дома соберут, то и едят на переменках).
Разве могла Татьяна Антоновна не помочь родной племяннице? Вот и совала побольше еды, чтоб хоть в школе Танюшка сытая была.
Как-то отправили школьников прибираться в сельсовете: пол мыть, пыль вытирать. Пошла и Танюшка. Мария Антоновна и сама чистюля, и Танюшку, единственную дочь, приучила к аккуратности. Вот ей и доверили в «правлении» (сельсовете) чистоту наводить.
Прибралась Танюшка – и домой бегом:
– Мама, мама! А знаешь, что я сейчас видела! Там, в правлении клеёнка на столе лежит, а с изнанки написана наша фамилия и тятенькино имя с отчеством! А ещё стулья с нашей фамилией, и лавки. А почему они там стоят, мам?
Замолчала Мария, задумалась, сразу рассказывать не стала, отговорилась, мол, после расскажу, как подрастёшь. А и что тут скажешь, если нечего сказать, кроме того, что отобрали всё, да из дома выгнали. А надо ли это знать маленькой девчонке, вдруг да проболтается в школе или на улице? Беду долго звать не надо, шепни – и вот она.
По деревне, конечно, ходили слухи, что основное из конфискованного имущества колхозные активисты «по себе» разобрали, а что похуже, ненужное иль громоздкое, «видное» – в колхоз, в совместное пользование. Конь выездной, столы, лавки – в одну избу не запрёшь. А вещи поменьше – запросто.
У жены одного активиста, сказывали деревенские бабы, штук 15 самоваров в избе припрятано было. В чулане. Соседка к ней зашла по какой-то надобности, дверь в чулан открыта была, а там! Чего только нет!
– Для чего ж тебе самоваров столь? – всплеснула руками, не удержав вопрос за зубами, соседка. Да тут же перепугалась и осеклась – мало ли, огребёшь ещё. А ну как та мужу пожалуется, не приведи Господи?
Но испугались, похоже, обе. Одна спросила, чего не надобно, а другая – что дверь «раззявила» на всю Ивановскую», теперь ещё и от мужа-начальника попадёт.
– Тише ты… тише…Не ори на всю деревню.
– Да куды ж тебе столько-то самоваров?
– Как куды? Вот возьму самовар, в соседнюю деревню снесу, в Татарский Саракташ, да сменяю иль на сметану со сливками, иль на масло, а, если повезёт, то и вещь какую принесу. Только гляди, помалкивай! А то мужу всё расскажу!
И соседка молчала. Долго молчала. Все Черкассы молчали, памятуя о том, как раскулачивали их односельчан. И тогда молчали, когда расстреливали и ссылали (а что тут скажешь или сделаешь, когда страх за себя и близких сковал всех?), и сейчас, когда видели, куда и к кому всё реквизированное добро ушло. Но шила в мешке не утаишь. Слухи по деревне ползли. Бабы шептались, украдкой осуждали, а в глаза – улыбались, да раскланивались с новой деревенской аристократией.
Вот и Мария смолчала, буркнула что-то Танюшке, да велела молчать.
Так и жили. Так, «не видя́», шли годы, росли дети. Почему «не видя́»? А и когда смотреть по сторонам, коль работаешь от темна и до темна? Некогда детей рассмотреть. Главное – прокормить. Живы, здоровы, растут. Вот и старшие мальчишки начали бегать вечерами на улицу, на девчат деревенских заглядываться. Подросли.