ГЛАВА-13
КРЕСТЬЯНИН И ДЕНЬГИ
Положенную ежегодную подать российский подданный - крестьянский сын Соболев Ерофей Федотович выплатил вовремя и сполна. И не сказать, справедливости ради, что тяготы очень великой была подать, однако кошель тощал от неё всё же весьма изрядно. А без денег худо крестьянской семье: керосину, сахару в лавке не купить; за дровяной лес из казённого леса яйцами, зерном тоже не уплатишь; тульским пряником, петушком на палочке на праздничной ярмарке ребёнка не побалуешь; бабу нарядным платком, сатинчиком для новой юбки не обрадуешь. Подходила пора пополнить семейную казну. Вот и решил Ерофей Федотович покумекать на сей счёт, как он, в отличку от многих других мужиков, живших на авось, делал всегда перед каким - либо предстоящим важным делом, приучая к такому правилу и сыновей - старшего Степана и младшего Дмитрия. «На то и голова дадена человеку, чтоб думать да промысливать к пользе дела!» - Говорил он сыновьям при случае. Да, разумен и сметлив был Ерофей: грамоту знал – писать, читать, пусть и не бегло, а мог; счётом - аж до тысячи и четырьмя действиями арифметики владел твёрдо. На вопрос: где и когда он всему обучился, отвечал кратко и уклончиво, мол, батюшка покойный у него был дюже грамотный. Однако, при всём - при том, в купцы не выбился, за то - шорное, бондарное, плотничное ремёсла знатно освоил и справным хозяином, в пример многим, стал.
Нынче, когда, угомонившись, все домашние легли спать, глава семейства, по давней своей привычке, оставшись в полном одиночестве, сел за обеденный стол в кухне, прикрутил фитилёк в керосиновой лампе так, чтобы только подсвечивалась часть столешницы, куда он положил тонкую ученическую тетрадку, заточенный карандаш и большие канцелярские счёты. Всё было так, как любо Ерофею Федотовичу: полумрак и тишина, нарушаемая лишь мерным стуком настенных часов-ходиков, и ничто не отвлекало от умственной работы. Понаблюдать за этим ночным бдением старшего Соболева с его редкими медленными старательными записями в тетрадке, с осторожным передвижением костяшек на металлических дужках счётов заскорузлыми трудовыми пальцами было бы весьма любопытно, но нам, конечно, интереснее услышать ход его мыслей, кои, нет - нет, да сбивались на размышления в виде тихого - почти шепотного разговора с самим собой.
«Ну, как говорил один мой знакомый яврей, чего мы имеем с гуся? Тута, вернее, правда, спросить: чего мы с гуся ныне сможем поиметь? Да… Значит так: картохи ныне недород вышел - хватило б скотине да самим на харчи; о продаже неча и думать. Рожь у меня нынешний год уродилась, слава Богу. Пудиков сорок можно было бы и продать, да вот много-то за неё не выручить - наезжие скупщики цены хорошей не дадут по всему, нет - не дадут! У всех, ведь, ныне рожь урожайная. Оно, конечно, лучше всего было б свезти её в Плавск - в провиантский магазин. Там-то казённая цена завсегда твёрдая, и возьмут всё зерно разом, да опаска берёт - путь то не близкий! Бывало, ведь, всяко: у кого лихие люди в пути половину зерна отберут, а у кого разбойная ватага весь кошель на обратной дороге вытрясет.
Может Жеребцову Левонтию предложить купить у меня весь ржаной излишек, а? Как думаешь, Ерофей Федотыч? Чего тута думать? Теперича выбора нету. Раньше-то наши Сухово-Кобылины, что старый генерал, что сынок евонный Алексанр Васильевич, люди были уважительные к нашему брату крестьянину, и цену за всё давали справедливую, царство им небесное, а Левонтий, известно, помещик крепкий, но шибко прижимистый - своей выгоды ни в жизь не упустит! В прошлом-то годе: овёс у меня выдался уж так ядрён, а торговался со мной как упорно - ни в какую и копейки не соглашался добавить. Что и говорить: объегорил, обкузьмил меня тогда с овсом Левонтий Аркадьевич - за пол красной цены взял. Да… Ну, Бог ему судья! На то он и поместный купец, а, как говорят в народе: «Купец – он деньгам своим скопец». Ладно, теперича умнее буду. Коли не сойдёмся на честной цене, продам Левонтию не боле половины, а остальное на ярманки возить буду. Помногу-то за раз не продашь, зато по ярманочной выгодной цене ржица уйдёт. Стало быть, за двадцать пудиков от Жеребцова получу, скажем, - Ерофей Федотович умножил в столбик двадцать пудов на предполагаемую цену и отложил на счётах несколько костяшек на трёх дужках - за остальные двадцать на ярманках выручу, скажем, ещё вот столько рубликов. - Добавил глава семейства костяшек на счётах. - Так, что там у нас будет ещё на продажу? Пожалуй, пшенца излишек окажется не меньше пятнадцати пудиков. С просом то я не ошибся, мало кто из мужиков просо сеял - опасались по приметам холодного лета. Не напилась, вишь ли, у них, курочка водицы на «Евдокию». Посему без сумления пшено будет нынче дорого. Вот теперича я буду с барышом, а энти, какие в курочку веруют, с кукишом. Городские скупщики с Плавска, а, гляди, и с самой Тулы вот-вот наедут. Ну, уж за пшенцо-то придётся им раскошелиться, уступать не буду. Кладём ещё на круг по рублику с гривенником за пуд. - Прописав строчку с цифирью в тетрадке, расчётчик дохода за праведные крестьянские труды отложил на счётах ещё несколько костяшек. - Итого доход с поля получается по расчёту не так чтоб слишком мал, но и вовсе не велик. Ну, пущай от скотины мясца, шерсти к Рождеству на ярманке продать можно будет ещё рубликов на пять-шесть. Всё ж маловат доходец выходит. Нет не обойтись и ныне без отхожего промыслу, не обойтись!»
И вспомнил тут Ерофей Федотович один примечательный разговор с соседом Селифаном Епишиным - мужиком ленивым, больше всего на свете любившим опрокинуть стаканчик - другой крепкого винца и помечтать о богатой беззаботной жизни.
- Ведь завидуют тебе многие мужики - говорил Селифан Ерофею Федотовичу – дом-то у тебя - полная чаша, всего вдоволь, нужды не ведаешь, в Плавске плотником длинный рубль зимами заколачиваешь.
- Эх, Селифан, да, кабы со своего-то хозяйства доходу ну хучь бы вдвое поболе, я век бы в город на отхожий не ходил бы! На крайняк тут бы на месте: когда по шорному делу кому хомут починил бы, кому оголовье с поводом новые сшил; когда по бондарной части кому-ни будь, как–никак, угодил бы. Вот и был бы с каким-никаким дополнительным приварком не в отрыве от своей бабы и детишков по три-четыре месяца. Чего завидовать-то? Трудиться в поте лица, как Господь заповедовал, надоть! Ты-то сам чего не стремисся лишний рупь - другой для семьи заработать? Что ни зима на печи сидишь да пердишь.
Обиделся тогда сосед. Ничего не ответил. Буркнул только негромко себе под нос, но Ерофей расслышал: «Да пошел ты, куркуль!»
«Вот про лёгкие большие промысловые деньги иные толкуют. - Продолжал ночные свои думы старший Соболев. - Оттого и толкуют, потому как не ведают, что вовсе они не лёгкие и не столь уж большие. Харчиться как – никак в городе надобно? А как же - не всё же из дома-то с собой прихватишь! За угол само - собой плати втридорога, да и заказчики норовят к чему - ни к чему придраться и расчёт произвесть не ровно по уговору, а за вычетами. Поди-ка посудись с ими. Да… Ладно, хватит полуночничать, пора почивать ложиться, а завтрева со Степаном насчёт поездки на заработки потолковать надоть". Ерофей Федотович зевнул, встал из-за стола, ещё раз зевнул, пробормотав сквозь зевоту: «Ох, грехи наши тяжкие». Обернувшись же к небольшому иконостасу с ликом Спасителя в его центре, помолился, едва слышно произнося молитвенные слова, завершив их христианским обращением к Господу: «Иисусе Христе сыне Божий, помоги во честных трудах обрести хлеб наш насущный», после чего перекрестился, низко поклонившись святым образам. Потом задул через верх стеклянной колбы огонь в лампе; на цыпочках, еле переступая в потёмках, прошел к своей хозяйской кровати, разделся и привалился к горячему боку своей любезной венчаной супруги Прасковьи Матвеевны.
На следующий день после ужина состоялся намеченный разговор отца со старшим сыном.
- Слухай, Степан, разговор у меня к тебе есть особливый. - Обратился к сыну Ерофей Федотович.
- Ну, давай поговорим, батя.
- Я вот тут ночью прикинул к носу: сколь доходу мы поимеем ныне с урожая и от скотины. Так получилось не слишком густо, и сдаётся мне без заработка зимой на отхожем промысле опять не обойтись.
- Ну, и пущай, давай сызнова с тобой в Плавск поедим. Анфиска моя уж свыклась с долгими зимними отлучками.
- Оно, конечно, может и свыклась, да уж дюже озорна она у тебя, Стёпа! На чужих мужиков ни яриться ли? Не примечал часом?
- Да нет, бать, ничего такого, и меня дюже жарко любит.
- Знаешь, иная баба любовным жаром дышит от того, что люблива сверх меры. Вот когда починает с годами сила мужичья угасать, тогда такие вот вроде Анфиски - бездетные бабы к блуду вельми отзывчивы бывают. Были б у вас с ей детишки тогда б другое дело! Чего не ро́дите-то?
- Не знаю, отец. Бог, покуда, не даёт.
- Ладно! Что й-то мы сбились с главного путя. Не об твоей Анфиске моя забота. Придётся тебе, сынок, этим годом одному без меня в городе поработать.
- А чего случилось-то? - испугавшись от неожиданного поворота в разговоре, спросил Степан.
- Ну, ничего страшного-то, покуда, слава Богу, не случилось. Поясницу тольки стала шибко часто прихватывать, боюсь, как бы ни скрутило совсем. Да ты теперича и сам сладишь в Плавске любую плотницку работу. Топориком-то владаешь не хуже меня, да и артельщики многие тебе знакомцы хорошие. Справисся, не сумлеваюсь! А я вот чего задумал, Стёпа. Хочу бондарню тута в Кобылинке завести. Присмотрел я давеча у мужика одного продажный сарай. Уж дюже подходящий - большой, рубленый из смолистой ели, крыша тесовая, правда кое - где с гнильцой, но ещё года три-четыре простоит. Просит за его мужик недорого, а поторговаться - так ещё сбавит. По нашим деньгам тогда будет сарайчик купить. А коли ударим с им порукам, думаю, он согласный будет располовинить платёж: одну половину сразу, другую в конце марта, когда ты с заработков возвернёшься. Ну, что скажешь?
- Не знаю, отец. Ты уж сам гляди, тут я тебе не советчик. Хотя есть, батя, у меня сумление. Выгорит ли дело с бондарней-то?
- Не сумлевайся, сынок. Дело верное и рупь, не длинный конечно, но честный и твёрдый завсегда заработаем. Тебе теперича главное постараться в Плавске хорошие подряды взять и лучше с артелью. Так - то оно надёжнее! Лукавому заказчику, ведь, одиночку легче облапошить. А мы с Димитрием за зиму, пока ты на стороне плотничать будешь, разберём-раскатаем сарай, перевезём его к себе, поставим на углу усадьбы входом на улицу, полы деревянные настелим, печника позовём печь сложить. Вывеску закажем.
- Вывеску?
- Вывеску! А то, как же? Видал, поди, в городе-то вывески на лавках, пекарнях, магазинах.
- А-а-а, понятно. Ну, и каку ж вывеску ты хошь?
- Ну, вот такую примерно: по синему полю красные буквицы в рядок будто струги на реке: БОНДАРНЫЕ И ШОРНЫЕ РАБОТЫ, а пониже - ЕРОФЕЙ СОБОЛЕВ и СЫНОВЬЯ. А, как? По нраву тебе така вывеска будет?
- Лучше и придумать нельзя, отец.
- Ну, значит, так тому и быть!