ГЛАВА-15
ДРАМАТИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ
Вот так продолжалась простая со многими трудами и заботами; с временем для отдыха и праздника, но не для праздности, в сущности, праведная жизнь российского крестьянства вплоть до 1914 года - до начала Первой Мировой войны, именовавшейся тогда у нас Германской по главной, противостоящей Российской империи стране.
Хоть и громыхала война вдали от Тульщины, а донеслось её тяжкое дыхание и до Кобылинки. Попало под мобилизацию большинство деревенских мужиков в самом соку - от двадцати до сорока пяти лет от роду, а вскоре уж стали возвращаться с фронта солдатики, пролившие кровь за веру, царя и отечество - увечные: кто без руки, кто на костылях, а кто и целыми, но с тяжелыми ранами. Иным же кобылинским и вовсе не судьба была вернуться – отдали Богу душу на дальней сторонке, кому - где выпала такая солдатская доля. Любая война сурова, а эта уже шла два года, и когда придёт ей конец предсказать не мог никто! Самая главная задача воюющего государства - обеспечение армии всем необходимым, и прежде всего продовольствием, а с этим уже чувствовалось большое напряжение. Вот правительство Российской Империи в ноябре 1916 года и ввело «продразвёстку», то есть, при сохранении свободного рынка зерна, правительственная продразвёрстка развёртывала по всем губерниям и уездам обязательные нормы сдачи хлеба по низким государственным расценкам.
В семнадцатом донесла сюда людская молва неслыханное новое слово - «революция». В конце зимы баяли будто царя - императора Николая в Питере сбросили и будто власть теперича будет у временного правительства, а вскоре и подтверждение слухам подоспело - местное уездное начальство уведомило селян о новом законе этого временного правительства - «О передаче хлеба в распоряжение государства». Крестьянству разъяснялось на сходах, что дескать очень мало хлеба продаётся государству по установленным ценам и, что коли так и дальше будет продолжаться, то скоро солдат на войне кормить будет нечем, а денег, мол, в казне по сходной цене покупать хлебушек нету. Не дожидаться же бунта в армии и массового дезертирства. Вот, мол, и приспела нужда в хлебной государственной монополии. Предупредили строго о том, что каждый производитель зерна должен сообщать специальным продовольственным комитетам об имеющемся у него количестве хлеба, которое он обязан будет полностью сдать с оплатой по государственной цене, оставив себе только на предстоящий посев и на прокорм семьи и скотины. Пригрозили, что обнаруженные в результате проверки скрытые запасы будут отчуждаться в пользу государства за половину цены, а у отказавшихся от добровольной сдачи хлеба будет производиться реквизиция без всякого возмещения.
По - осени заговорили уже про каких-то «большаков». Большаки эти арестовали временное правительство, разогнали какую-то «учредиловку» и установили новую власть - власть «пролетаев». На недоумённый вопрос простодушных людей: «Кто ж это такие пролетаи?» находился и ответ у некоторых промыслительных стариков. «А это должно быть - говорили они - птицы такие с человеческими головами вроде Сирин - птицы. Тольки раньше-то они мимо Расеи нашей пролетали, а теперича вот пролетаи эти приземлились и всю власть себе через большаков истребовали». Сомневались, конечно, кобылинцы, не верили в стариковские ро́ссказни про птиц с человеческими головами. Не прошло, однако, и года, а уже любому неграмотному крестьянину стали понятны смыслы всех этих новых слов и выражений, самым страшным из которых стало «Гражданская война», разрезавшая единый народ на две враждующие части, оставив на долгие годы бело-красный шрам на теле множества семей.
По большей части крестьянство поддержало красных, обещавших им безвыкупно земли помещиков, подлежавших полной ликвидации, как паразитического, эксплуататорского по классовой теории марксистов, класса. Знали и кобылинские мужики за что бьются с беляками в рядах Красной Армии, разгромившей в конце концов белогвардейцев. Деревня-то к мирной поре заметно оскудела населением за годы безвременья. Обезлюдившие дома частью так - по недогляду, сгорели, иные же из них выживавший народ разобрал на дрова. Но, пережила «Гражданку» Кобылинка, возрадовался народ мирной жизни при новой советской власти. Поначалу всё по обещанному большевиками и произошло - получили мужики бесплатно помещичью землю, увеличив вдвое, а то и поболее свои земельные наделы. Тут только, казалось, закатывай рукава крестьянской рубахи, возделывай землю-матушку, кормись по трудам своею семьёй, продавай излишки да плати вовремя подати. Беда только в том, что деньги, из-за войны и разрухи обесценились настолько, что не было в них проку: ни для крестьянина, не имевшего возможности купить на свои кровные городские товары по причине их, практически, полного отсутствия; ни для государства, коему предпочтительнее в таких условиях были поступления от крестьян в виде натурального продовольственного продукта. Прямо-таки тупик, чреватый крахом российской государственности под знамёнами завоёванной советской пролетарской власти. Вот и нашло первое советское правительство выход в повторном вводе государственной хлебной монополии, но уже на новый большевистский лад. Законодательный документ назвали «Государственная программа заготовки зерна в период военного коммунизма», а уже в мае 1918 года вышел декрет ВЦИК (Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета) - первого революционного правительства «О предоставлении комиссариату продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». И вновь стало на слуху земледельцев постылое слово «продразвёрстка». Однако, на этот раз пришлось крестьянству столкнуться не с обязательной продажей излишков зерна по закупочным ценам для нужд городов и армии, а с безвозмездным силовым изъятием с помощью вооруженных продотрядов вовсе не излишков, а нередко почти всего имеющегося в семье хлебного припаса. Понятно, что такое жестокое изъятие нередко обрекало на голодную смерть крестьян, не сумевших утаить от продотрядников хотя бы малую часть урожая на собственный скудный прокорм.
Репрессивная политика революционной советской власти в отношении земледельцев лишь усугубила крайне тяжелое положение с продовольственным обеспечением в стране почти до катастрофического состояния, и катастрофа, несомненно, последовала бы. Но, вождь пролетарской революции Владимир Ильич Ленин осознал губительность политики военного коммунизма и смог убедить других лидеров революции в необходимости безотлагательного перехода к НЭПу - Новой Экономической Политике. На официальном государственном уровне НЭП был введён декретом ВЦИК от 14 марта 1919 года. В отношении крестьянства принципиальным в НЭПе стала отмена продразвёрстки и установление для каждой семьи твердого продовольственного налога.
***
Комсомольцу Пети Боровкову, как активисту, знающему деревенскую жизнь не понаслышке и психологию представителей мелкобуржуазного класса, которым, как было известно каждому члену «Коммунистического Союза Молодёжи», является крестьянство, поручили на собрании комсомольской организации тульского завода «Арсенал» съездить на малую родину по отцовской линии - в деревню Кобылинку и провести там среди мужиков разъяснительную работу по сути НЭПа. Петя, хотя и считался активным комсомольцем, часто поручениями не то, чтобы тяготился, но выполнял их без должного энтузиазма, ощущая в душе что-то похожее на внутреннее не вполне осмысленное неприятие немалой части из того, что составляло идеологию и в особенности практику молодёжной политической организации. Возможность же съездить в родную ему деревню, да ещё на общественные средства, стала для него приятной неожиданностью. Да давненько он не бывал у деда Пети и бабушки Саши. «Как они там мои родные, живы ли, здоровы ли?»
Приехал Петруша Боровков в Кобылинку в самом конце марта, слез с попутной подводы у самой околицы, дальше пошел пешком. «Хорошо - то как!» - Подумалось комсомольцу. И вправду денёк выдался на славу: воздух чистый, приправленный лёгким морозцем, небо синее, солнце уже не скупиться на тепло и горячими своими лучами выгрызает на обращённых к нему снежных склонах глубокие с льдистыми краями пещерки. В изрядно поношенном, но всё ещё крепком овчинном полушубке нараспашку, в шапке - кубанке, лихо сдвинутой на затылок, в юфтевых сапогах и с аккуратно сложенной листовкой с текстом декрета ВЦИК во внутреннем кармане комсомольский активист легко мерил шагами деревенскую улицу, с сожалением для себя, обнаруживая печальные перемены - заметно поубавилось домов, кое - где на местах бывших усадеб из-под снега торчали обугленные брёвна да остатки стен из зачернённого копотью красного кирпича щербатились пустыми оконными проёмами, будто стариковские челюсти. По мере приближения к центру деревни тревожное чувство всё больше холодило сердце Петра. «А что, если …» - По-воровски вкрадывалась в его душу нехорошая мысль, но нет, всё в порядке! Вот уж и дом деда Пети, за окошком на подоконнике герань в горшочке цветы свои незатейливые распустила. Толкнул до боли знакомую калитку - открылась, вошел во двор, огляделся, увидел своего постаревшего, но всё ещё бодрого любимого дедушку, а дед колол дрова и не заметил гостя.
- Здравствуй, дедушка!
Пётр Сергеевич от неожиданного приветствия вздрогнул, остановил на замахе колун, повернув голову в сторону, откуда донеслось до него приветствие, и обомлел от нечаянной радости. Вспомнив о вознесённом над головой колуне, воткнул его коротким тычком в чурбак и бросился обнимать внука.
- Петюня, милай, внучек ты мой дорогой! Вот радость нам с бабой Сашей!
- Здорова ли бабушка-то?
- Жива, здорова, слава Богу! Ух, как же ты вымахал-то! На дороге встретил бы - не признал бы! Ты к нам погостить, ай как?
- Да, не то, чтобы погостить… Я, деда, в комсомольцах состою. Вот сюда послали пропагандировать НЭП.
- Не пойму, внучек, чего делать?
- Ну, разъяснять местному населению про новую экономическую политику советской власти.
- А-а-а, про новую, стало быть…
-Да, она потому и называется - НЭП. Ну, и поживу у вас денёк-другой. Приютите?
Обидным и неправильным показалось старому Боровкову слово это от родного внука.
- Что ж ты, Петенька, слово-то такое речешь «приютите»? Вовсе оно и не к месту. Покуда дед с бабкой живы, тебе тута завсегда будут рады, а приют-то на время дают сердобольные люди чужим одиноким бездомным странникам.
- Прости, дед. Глупо сказал.
- Ладно, пойдём в дом, бабку Сашу обрадуем. Да, внучек, вон оно как года-то летят… А, помнишь, как мы с тобой валенки-то валять ездили, как удочки делали и на рыбалки ходили?
- Всё помню, дедушка, ничего не забыл.
Между тем время шло к обеду, и вскоре уж за столом расселась вся Петина родня, жившая сейчас под одной крышей с Петром Сергеевичем: хромающий на правую ногу дядя Никита со своей женой и их единственной дочерью - двоюродной Петиной сестрой, переехавшие сюда после случившегося в их доме пожара; тётя Маша, не выданная замуж и оставшаяся до сих пор в девках и, конечно, Александра Кузьминична - бабушка, которая, впрочем, за столом-то почти и не сидела, а всё больше суетилась у печи, хлопоча о совсем не богатом угощенье.
- А где ж дядя Илюша? - Начал расспросы внук.
- Нету дяди Илюши. Загинул на этой войне - гражданской. Навроде тебя тоже в комсомольцы записался и пошел добровольцем. Прислал нам с бабушкой письмо с фронту. Писал, будто бы попал в первую конную армию. Командиром у ей ещё как его…
- Будённый - подсказал дядя Никита.
- Да, он самый - Будённый. Вот и доскакал там наш Илья до своей лютой смертушки. Так-то вот, Петенька.
- А с дядей Егором что?
- А Егор-то за белых воевал. Сказывал мне знакомец один, будто остатки белых на остров Крым, что в Чёрном море, отступили и теперича там обретаются. Может и дядя Егор с ими в энтом Крыме, а может уж, как в песне поётся: «Выклевал ему ворон глазоньки и лежат его кости белые во высоких ковылях».
Заслышав слова мужа, Александра Кузьминична тихо всплакнула, утирая слёзы концами чёрного платочка, а с некоторых пор седоволосая её голова уже и не знала платка иного цвета, кроме чёрного.
Посидели застольщики с минуту молчком, уткнувшись в тарелки с похлёбкой. «Ладно, - сказал глава семейства - что случилось, того уж не поправишь, а горе горевать без конца - грех. Жить дале надобно! Ну, ты, Петя, это, допреж того, как людям-то почнёшь новую политику разъяснять, нам растолкуй про этот, как ты прозываешь-то …?»
- НЭП.
- Да, про него.
- Попробую, дед. Главное: это то, что отменяется продразвёрстка, а вводится твёрдый посемейный продовольственный налог.
- Погоди - ка, а налог-то это что такое?
- Налог, дед, это то же самое, что и по́дать. Только подать ты платил деньгами в царскую казну, а налог будешь платить государству хлебом и прочим продовольствием.
- Уразумел, внучек. Это, навроде как в старину, тольки наоборот. Тогда-то сначала мужик подать барину на барщине трудом своим отрабатывал, стало быть, натурой, а потом уж стал деньгами по оброку платить. Понятно! А вот как надобно понимать твёрдый?
- Да, племяш, твёрдый-то это как? - присоединился к дедову расспросу дядя Никита.
- А тут так: каждой крестьянской семье по её величине и по размеру земельного угодья будет установлено на много лет вперёд без изменений сколько семья обязана будет в год сдать государству зерна, мяса, яиц, масла. Есть в семье, или желательна, скажем, пасека, то и по мёду будет установлена норма сдачи. Если сдали положенное, получили бумагу - справку об исполнении налоговых поставок государству, то дальше всем, что сверх того семья вырастит, она сможет распоряжаться по своему усмотрению: что самим съесть, что скотине скормить, а что и продать, либо обменять на ярмарке - всё хозяев воля.
- Да, ужель и вправду так и будет? - Выразил сомнение Пётр Сергеевич. - Заплачу вот таким манером налог, а всё остальное моё, и никто с винтовкой наперевес тронуть не посмеет.
- Нет, дед, не посмеют! Раз Советская народная власть приняла такой закон - не посмеют!
- Ну, коли так, то слава тебе, Господи, дождались мы светлого дня опосля ненастья.
Да, всё, как комсомольский пропагандист Петя Боровков разъяснил своей родне, а потом и прочим кобылинцам, так и произошло. Настал золотой век российского крестьянина: земли у всех вдосталь; налоги - понятные, заранее известные, твёрдо установленные и вполне посильные; чем больше посеешь, чем лучше урожай, тем и доход у честного земледельца ощутительнее. Богатеть стали люди год от года, полной грудью вздохнули хлеборобы, думали многие из них: «Нет, всё - таки не зря за Советскую власть-то воевали!» Но, не до́лог оказался золотой век русского мужика - кормильца. Не прошло и десяти лет, а уже полетела по земле тревожная весть об отмене единоличного - семейного хозяйствования и о понуждении властями к объединению крестьян в коллективные хозяйства - колхозы с обобществлением земельных владений, домашнего скота, птицы и сельхозинвентаря. Вместе с насильственной коллективизацией пришло и «раскулачивание», как тогда называли отъём собственности у зажиточных крестьян, не желавших вступать со своим имуществом в колхозы. Раскулаченные семьи, по усмотрению местных властей, могли быть оставлены на месте, или ещё и подвергнуты выселению в малоосвоенные территории с суровыми условиями, ставящими людей на грань выживания - в русское приполярье, северный Урал, в казахстанские степи. Проводили раскулачивание специально сформированные властью из местных социально надёжных жителей комитеты бедноты - «комбеды». Именно комбеды определяли, сообразуясь с разными обстоятельствами, к кому какая мера будет применяться.
В Кобылинке комбед возглавил Селифан Епишин. По его настоянию в список подлежащих раскулачиванию десятка семей был включен и его сосед Ерофей Соболев, умевший работать на земле, а ещё и державший в деревне бондарно - шорную мастерскую, а значит вполне заслуживающий, «как куркуль», по выражению Селифана, высылку со всем семейством в дальние края. В отношении раскулачиваемых Скуратовых, Ефтеевых и других комбед решил ограничиться изъятием в пользу колхоза части скотины и половины земельных наделов. Надо сказать, что Боровковых Селифан тоже было вознамерился раскулачить, да отвадили его от этой затеи комбедовцы. «Напрасно ты - вразумляли они Селифана - на Петра Сергеевича зуб точишь. Смотри, как бы ни обломался. Есть ведь кому за него заступиться, да и сынок евонный - младший Илья, всем известно, за Советскую власть конармейцем - будёновцем голову сложил. Не поймёт нас народ!»
Принудительная, сопровождаемая репрессиями коллективизация, вызвала возмущение в крестьянской среде. В такой неожиданной политике государства сельский люд видел обман и подлость власти, обещавшей в период революции и гражданского кровавого противостояния фабрики рабочим, а землю - крестьянам. По всей стране разгорелись вооруженные восстания крестьян - солдат в недавнем прошлом с опытом ведения боевых действий. Самым значительным из них было восстание на тамбовщине. Все они были жестоко подавлены с масштабным применением регулярных частей Красной Армии. Вот так: в муках и крови рождалась новая эпоха - эпоха колхозного строя жизни на селе. Как знать, может быть, родовые эти муки могли бы оказаться не напрасными, и новорождённое дитя с годами и смогло бы обеспечить землепашцам лучшее и достойное будущее, наполненное достатком, взаимным уважением, взаимопомощью, добрососедством и смыслами, гораздо более значимыми для человека, нежели просто заботы о хлебе насущном.
Однако, практика отношений между советским государством и колхозным крестьянством была далека от справедливости. Парадоксальным образом обладавшие всей полнотой прав на владение и распоряжение своей собственностью единоличные крестьяне, объединившиеся в коллективные хозяйства, одномоментно с этим уже в качестве нового юридического лица - субъекта хозяйственной деятельности лишились тех же прав в отношении общей колхозной собственности. Колхоз уже не мог самостоятельно решать: ни вопросы своей производственной деятельности, ни внутренней социально-экономической политики. Государство спускало колхозам обязательные к исполнению: планы посевов с указанием, что и сколько сеять; разнарядки по содержанию скота и птицы. Оно обязывало всю произведённую продукцию сдавать государству по государственным же расценкам. Опять же государство принимало решения о снабжении колхозов промышленными товарами по нормам снабжения.
В сущности, отношения между Советской властью и колхозами мало чем отличались от отношений между государством и крестьянами-единоличниками в годы большевистской продразвёрстки. Народные острословы, характеризуя степень обюрокрачивания системы управления земледелием в стране и бесправия колхозников, употребляли грубоватое, но образно точное выражение: «Не вздохнуть, не пёрнуть!». Но не только отсутствие хозяйственной свободы тормозило становление революционной формы собственности, но и немалое число причин иного свойства. Например, огромное значение имел вопрос оплаты труда колхозников. Такой проблемы за всю предшествующую историю просто не существовало. Материальное благосостояние крестьянской семьи при единоличном хозяйствовании прямо и непосредственно зависело от трудовых навыков и усилий семьи. В колхозе же, членами которого становились бывшие единоличники зачастую не по своей доброй воле, одинаково добросовестного отношении к труду не могло быть по определению. В таких изначальных условиях равная оплата: и для честных тружеников, и для лодырей, неумех, а то и злонамеренных, обиженных на Советскую власть, крестьян воспринималась, как очевидная несправедливость и отбивала охоту работать добросовестно у сознательных колхозников. Не удивительно, что дела в очень многих колхозах шли хуже некуда.
Не радостнее протекала жизнь и в колхозе «Светлый путь», что образовался на кобылинских землях. Первую колхозную посевную провели с грехом пополам - покуда ждали сверху план по посеву да с нехваткой семян разбирались, припозднились изрядно. Яровые взошли хилые. К тому же ещё и с частыми проплешинами, красноречиво говорившими о чрезмерно мелкой вспашке на этих местах; урожай вырастили скудный, и тот пришлось сдать целиком до последнего зёрнышка по госзаготовке. И стало ясно, как Божий день, колхозным крестьянам, что чаемых воздаяний за труды от колхоза они не дождутся!
- Теперича, мужики, - высказал однажды вымученную мысль землякам Пётр Сергеевич Боровков - остаётся одно: перемочь как-никак нонешнюю зиму, а там, чтобы вовсе с голоду ноги не протянуть, придётся - деваться некуда: и в колхозе работать, и на свои огороды и скотину налечь, а на наш «Светлый путь», покуда, надёжи нет никакой!
Оказался провидцем старик Боровков. Ещё не один год прозябал «Светлый путь», хромая то на левую, то на правую ногу, и колхозники трудились почти даром, получая осенями натуроплатой сущие крохи. Да, достойно прокормиться коллективным трудом на общий котёл не получалось. Но, немало среди кобылинцев нашлось людей, кому по душе была артельность и отдавались общему делу они честно и даже самоотверженно, болея за общее благо, поэтому медленно, конечно, потихоньку всё же вставал на ноги колхоз. Когда же ввели учёт индивидуального трудового вклада члена колхоза в общий результат, в основе которого стала учётная единица - «трудодень», исчезла вредная уравниловка между лодырями и трудолюбцами. Наконец-то, установилась возможность справедливого вознаграждения добросовестных работников, и колхоз «Светлый путь» стал давать надежду людям на то, что они действительно идут по правильному пути в светлое будущее.
Теперь о том, что из себя представляла учётная единица - трудодень. Это простое и действенное социальное изобретение позволяло вести количественное измерение труда на колхозных работах по каждому человеку. Сам по себе такой учёт предельно прост и очевиден: вышел человек на ту, или иную колхозную работу - учётчик в тетрадочке с разлинованным календарём напротив фамилии в нужной клеточке отметку поставит - галочку, или крестик; дома решил колхозник остаться - ладно, оставайся, только день этот в учётной тетрадочке будет о себе пустым местом напоминать. Разумеется, такой учёт не давал полной картины участия человека в общих делах, поскольку не давал представления об отношении к поручаемым обязанностям, ведь один работает с полной отдачей, а другой, что называется «тяп - ляп» и «спустя рукава». Однако, всё - таки по тому времени трудодень стал неплохим инструментом социального управления и экономического развития колхозного строя. Только вот учётчиками должны были назначаться те, честность кого не вызывала бы ни у кого сомнения.
Люди имеют природное свойство приспосабливаться к меняющимся условиям жизни, привыкать к разного рода обстоятельствам, явившимся не по их воле, а значит по предписаниям судьбы, или, быть может, по промыслу Божию, зачастую непостижимому для ограниченного человеческого разума. Постепенно попривыкли и русские крестьяне к жизни в колхозах, приспособились. Немало уже было среди них и таких, кто осознал преимущества коллективного труда на земле, но мирная жизнь закончилась. Авиаударом армады бомбардировщиков по Одессе, Киеву, Минску и многим другим городам Советского Союза ранним утром 22-го июня 1941 года фашистская Германия опять, но в этот раз без предварительного предупреждения начала захватническую войну, ставшую для нас Великой Отечественной.