Размышления у книжной полки.
Вступление.
Прочитал вчера «Град обреченный». Это, по моему, уже третье прочтение данного произведения братьев-фантастов. Прочтение не вызвало никаких новых открытий, впечатлений и переосмысливаний. Складывается такое впечатление (нет, нет, я не настаиваю на его правильности — оно полностью субъективно), что братья позарились на славу Михаила Афанасьевича Булгакова с его «Мастером и Маргаритой». Всё это какие-то жалкие попытки создать свою версию трансцендентности, свою метафизику (поскольку чисто физические миры уже не удовлетворяли), и это при игнорировании хорошо проработанных классических метафизических миров. И все эти попытки (что у Лема в «Солярисе», что у Стругацких в «Отягощённых злом») запихнуть Бога в рамки нашей физической вселенной. Что за тяга такая? Неужели нет мысли, что Бог трансцендентен ей? И воздействует на неё извне. Это если здесь вообще уместен глагол «воздействует». Что за тяга разнообразить нашу познанную вселенную новым актором, действующих в рамках открытых человечеством законов, либо преступающих эти законы посредством явленного чуда? Ох уж эти коммунисты-материалисты. В «Комментариях к пройденному» Борис Стругацкий вспоминает, что в бытность свою, когда он был молодым и пылким, мечтал о вступлении в коммунистическую партию, но только осознание себя незрелой личностью останавливало его от вступления в неё. Вот только мне кажется, что он всё же вступил туда, вступил сознательно, и не по документам, а по зову своего разума. Доказательством этого для меня является тот факт, что его коммунистически-утопические произведения намного более удачные, чем поздние творения. Для меня «Полдень, XXII век» намного более зрелое произведение, чем «Град обреченный», чтобы об этом не думали сами писатели-фантасты. В «Полдне...» хоть чётко прописано время и место действия, и не смотря на фантастичность, роман не лишён реалистичности. В этом, собственно, и состоит очарование советских утопий: они имеют место быть в будущем. Я задам риторический вопрос: где происходят события «Града обречённого»? И ещё один вопрос: - зачем это? Утопия несёт в себе проекты счастливого будущего, и, не смотря на их абстрактную упрощённость, они позитивно воспринимаемы большинством людей. Какую же позитивную мысль несёт в себе «Град обреченный»? Мысль о том, что основа и смысл человеческого разумного существования — имманентная тяга к познанию? Тяга, ведущая род людской до краёв сознательной ойкумены. А так ли она имманентна? Не трансцендентна ли она? Не может ли эта трансцендентная доминанта быть вложена в нас кем-то именно для того, чтобы человек и оставался человеком? Может этого и хотели те, кто и затеял эксперимент в романе? Не эту ли мысль пытались донести до нас братья-фантасты в своём «Граде...»? Но что это за зеркальное отражение их самих в самом конце романа? Другая вселенная? Небытие в виде зеркала? Уж больно тут всё мудрёно, мудрёно, но недосказано...
Потому эти поздние произведения Стругацких ощущаются мною как сырые и непродуманные. Но, в историческом плане, весьма своевременные. С таким мнением я начал писать это эссе, но в процессе его написания оно несколько изменилось. Я рад этому, поскольку каждая такая смена мнения - как в хорошую, так и в плохую сторону - делает меня мудрее.
***
Интервью - раз.
Очень интересно возвращаться к давно прочитанным журнальным статьям и почувствовать, какие теперь мысли они вызывают. На днях, копаясь в электронном архиве журнала «Огонёк», наткнулся (в №52 за 1989-й год) на статью, оказавшую на меня ( в том далёком восемьдесят девятом) тогда ещё юного и наивного, определённое влияние. Собственно, это было интервью, которое взяла известная журналистка Алла Боссарт у корифеев советской фантастики Аркадия и Бориса Стругацких. Статья называется так же, как и данное эссе, - «Прогноз». Смутно припоминаю, что при прочтении в первый раз, статья вызвала во мне некоторое разочарование. Я в ней не вычитал никаких прогнозов. Во всяком случае тех, которых ожидал: чётких, ярких и тематически интересных для меня.
А меня интересовала тогда космическая тематика. Освоение космоса — вот что будоражило мой юношеский ум. В интервью же говорилось в основном о настоящем. Настоящее тогда, как я это вижу сейчас, из наступившего тогдашнего будущего, было ещё более фантастическим, чем в произведениях советских фантастов. В произведениях братьев Стругацких - в частности. Это интервью вообще бы прошло мимо меня, если бы я к тому времени не прочитал их фантастическую роман-сказку «Отягощённые злом или сорок лет спустя». Собственно, сам этот роман открывал для меня новую страницу в творчестве братьев-фантастов.
Эмоциональный окрас самого интервью довольно символичен для той эпохи, - чувствуется тревога, во многом преувеличенная, о судьбах перестройки, о судьбах начинающихся перемен.
Алла Боссарт: Вы рисуете такие страшные картины мира, как в «Граде обречённом», например. А ведь некогда изображали «светлое коммунистическое будущее»?
Аркадий Стругацкий: - Раньше мы описывали общество, в котором мы хотели бы жить. А сейчас общество, которого боимся.
- Которого боитесь или которое провидите? - задала хитрый вопрос Боссарт. Видимо она считала, что романы «Град обречённый» или «Отягощённые злом» - это такое провидчество писателей, и сейчас будет интрига.
- А.С. - Ничего провидеть нельзя, - обломал журналистку писатель.
- Ну просчитываете.
-И тем более не просчитываем...
В этом отрывке интервью для меня интересно то, как меняется отношение к будущему в зависимости от возраста: в молодости предпочтение отдаётся утопии, в зрелости же — различным антиутопиям. Таким метаморфозам подверглось и сознание таких видных фантастов как Стругацкие. Даже в произведениях, продолжающих линию «Полдня...» и «Стажёров» - таких как «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер» чувствуется тяжёлая поступь антиутопии. На их примере, кстати, можно отследить всю духовную историю советской фантастики: от восторженности будущностью, до мрачного взгляда на грядущее. Ефремов, например, в своём «Часе быка» сумел сублимировать эту мрачность в диалектику жизни, в диалектику бытия. И это бытийственное инферно у него преодолевается человеческим разумом, настроенным конструктивно-позитивистски...
В «Граде обречённом» затрагивается область культуры. Изя Кацман, основной герой романа, в конце этого произведения доводит до Андрея Воронина — главного героя произведения — свою теорию, что главное в человеческой истории — созидание культуры. Тема культуры поднимается и в интервью. В нём Аркадий Стругацкий указывает на низкий уровень культуры советского общества. Он ставит эту проблему выше проблем в советской экономике, хотя потом и связывает их в единую, тесно связанную, проблему. То есть падение экономики он ставит в зависимость от падения культурного уровня в СССР. Он ещё не предполагал какое падение культуры последует после падения СССР. Ну а далее старший Стругацкий прошёлся по российской власти (от царей до политбюро), якобы потоптавшейся по русской же культуре. Тут не понятно: если российская власть так безжалостно топталась по культуре, почему тогда культурный рассвет — золотой век русской культуры, как и серебряный — пришёлся именно на период самодержавия? И какие тогда взошли творцы! Какие проблемы они мастерски рассматривали! Какие были писатели! Современным не чета! В том числе и современным писателям-фантастам. Тут можно было бы применить любимый диалектический тезис, который так любили долгое время применять демократически-либерально-русофобское общество, объясняя поступательное развитие России. Тезис этот объясняет все успехи России (и российской власти в том числе) — символическим словом «вопреки». Это «вопреки» всё равно свидетельствует о полезности российской власти: как ни крути, но даже вопреки она действует правильно. Либо она действует неправильно так правильно, что «вопреки» всегда всё выводит на правильную колею.
***
Град обречЕнный.
Что ещё интересного я узнал из этого интервью, так это то, что правильное название романа не «Град обречённый», а «Град обречЕнный», именно так называлась картина Николая Рериха, и, соответственно, также братья-фантасты и назвали роман. И объяснение этого названия они трактуют исходя из изображённого на картине.
Город, обвитый змеем обречён. Обречён именно из-за того, что культура в нём не развивается. И не развивается она потому, что город является неестественным.
Да, я вновь его прочитал. И вновь у меня возникло странное ощущение недоделанности данного романа. И даже не то чтобы недоделанности, - мало ли недоделанных произведений. Я вообще считаю (поскольку сам пишу), что каждое творение писателей не отвечает полностью их же требованиям; не полностью включает в себя то, что они пытались этим произведением донести до читателей; не отвечает полностью на те вопросы, которые писатель задаёт сам себе. Нет, дело не в этом. Дело в другом: в чём состоит смысл этого романа? Для какой цели он писался? На какие вопросы он должен был ответить? Вот «Трудно быть богом» задаёт вопросы по поводу этики прогрессорства. «Обитаемый остров» задаёт вопросы по поводу целесообразности того же прогрессорства. А какая же проблема рассматривается в «Граде...»? Отсутствие культуры? Да есть там культура. В этом — замкнутом в себе мире — есть культура. Какие бы там не были политические режимы и экономические формации, но культура там есть. Всё время, пока они шли на гипотетический север своего города — они шли через залежи культуры, оставленной давно сгинувшими обитателями. И человек не может жить не творя культуру. Об этом и талдычит Воронину Изя Кацман. Или то, что Воронин, что Фриц Гейгер, веря в свои утопии, и пытаясь воплотить их в действительности, обеспечивают тем самым новые витки созидания культуры? Так значит, что град обречЕн именно творить культуру!
О чём же тогда сокрушается Андрей, став у руля общества? Как раз о потерянной способности верить в утопию. Что же ему остаётся? Комфортабельная квартира, жена, не хватающая звёзд с духовного небосклона, власть над людьми, любовница-секретарша, научные программы — эти слабые паллиативы былых мечтаний. Так почему же он так неудовлетворён жизнью? Почему, бросив весь этот комфорт, он устремляется в экспедицию имеющую самые туманные цели и перспективы? Не за утерянной ли утопией? Не за новым ли смыслом жизни? И даже достигнув этой утопии — Хрустального дворца — почему не остались в нём навсегда? Что там-то было не так? Да потому, что это был венец стремлений, то есть — тупик, чистенький, комфортабельный но тупик.
***
Большое утопическое отступление.
Я убеждён, что человеку просто необходимо утопичное мировоззрение. И не только отдельному человеку, который без большой и светлой мечты довольно быстро становится подонком, но и большим человеческим общностям, и государствам. Особенно искусственно созданным государствам, государствам придуманных философствующими мечтателями. Таких государств я знаю два: США и СССР. Последнее растратило свой утопический порыв на преодоление реалий «царства необходимости», самая трудная из которых была страшная война, в ней русский народ, осуществлявший утопию, отразил нападение половины мира. Того самого мира, который он же хотел осчастливить двадцать лет назад. Как и в XV веке русские вновь захотели построить рай на Земле, только под руководством не православной церкви, а коммунистической партии большевиков, и не именем Господа Бога, а по рецептам научного коммунизма. Очень много, в последние тридцать лет, говорили о его, присущих ему имманентно, недостатках, но мало что говорилось о его достоинствах, о том, чего, благодаря ему, удалось добиться русскому государству. А добиться удалось многого. Здесь и выход СССР на второе место в мире по сверхдержавности, и достижения в области социального обеспечения, но самые важные достижения советское государство достигло в культурном плане, и не малую долю в её культуре занимало именно придумывание утопий. Да каких утопий! Максимально продуманных материалистических утопий! И хоть они были идеалистически-легковесными, но, чёрт возьми, в них хотелось жить! Понятно, что это мечты, понятно, что это всего лишь идеи, но они по детски притягательны. Вспомнив 20-е и 30-е годы прошлого века не перестаёшь удивляться детской наивности тех лозунгов, которыми призывали отдавать людей свой труд, свои способности гипотетическому коммунистическому будущему. Так таким лозунгам верили! Произошло словно «оглупление» всего общества, или, если говорить точнее — инфантилизация всего общества, которое стало называться советским. Для чего же было нужно это «оглупление»? Для того, чтобы двигаться! Чтобы была возможность, взявшим власть, большевикам осуществлять свою утопию: коллективизацию, индустриализацию, социализацию и прочие основы коммунистического будущего! И общество поверило! Было и немало «умных», но им не верили.
Именно на энергии этой веры советское общество и совершало свои великие подвиги. И хватило заряда этой энергии на довольно продолжительное время. Вновь спроецирую данный процесс на отдельно взятого человека: так как всё, что происходит в больших человеческих общностях, происходит и в отдельно взятом индивиде. Человек, задумавший какое-либо дело, должен отбросить все свои сомнения и неудовольствия, - он должен как бы «поглупеть». Он не должен принимать во внимание многочисленные помехи и случайности, которые могут возникнуть в ходе выполнения этого дела. Если все их принимать во внимание, то к делу вообще невозможно будет приступить, на каждом этапе его выполнения «умному» сомневающемуся сознанию будет представляться провал.
США начало свой путь в истории с провозглашения демократической утопии. И начали эту утопию осуществлять. Конец этого утопического проекта мы можем наблюдать в наше непростое время. Но конец концом, а США оказалось самой мощной сверхдержавой нашей истории. И продолжает ей оставаться и поныне. Только приступив к построению своей утопии, североамериканские отцы-основатели избежали тотальности демократических свобод, не распространив их на рабов и некоторые — довольно многочисленные — слои населения. Нет, нет — дело не в аристократических титулах или древности дворянского рода, - в этом плане все были равны; дело в материальных мелочах — в деньгах. Именно деньги и открывали дорогу к власти. Формально - это была демократия для всех, в действительности же это была демократия богатых. Говорят, что Франклин весьма скептически относился к платоновской философии, в реальности же он оказался верным платоником, только его государство, в отличие от государства Платона, опиралось на класс торгашей и ремесленников. Философы же и охранители были их высоко оплачиваемыми прислужниками.
Сейчас же я имею возможность наблюдать как и эта утопия приказала долго жить. «Американская мечта» - этот смысловой лик утопии для народа, уже поблекла, стала чем-то лубочным и ископаемым. Утопия стремительно становится антиутопией. Антиутопией Америка стала заболевать с двадцатых годов двадцатого же столетия. Вначале, щекочущие нервы обывателей, картины крушения цивилизации были редки и несмелы, но после великой депрессии, они завоёвывают всё большую популярность. Картины ужасного будущего — как правило удушающе-тоталитарного и бесчеловечного — обыгрываются в многочисленных фантастических произведениях, число которых, уже в 30-х годах исчислялось сотнями. До 70-х годов антиутопии продолжали борьбу с утопичным мировоззрением, поскольку оно ещё опиралось на достижения научно-технического прогресса, но дальше... А дальше смысловой ресурс американской утопии закончился. Ещё появляются в культурно-пропагандистской сфере личности, предвестники будущего земного рая, но их доводы в пользу этого, при внимательном их осмыслении, слишком легковесны, по-детски легковесны. Сейчас они воспринимаются как откровенная ложь: искусственный интеллект, например, основная проблематика применения которого была в моде с 50-х годов 20-го века и до его же 80-х годов. Именно в 80-х годах научно-философская полемика затухла ввиду того, что кибернетика (термин вышедший из моды именно в 80-х годах) не оправдала ожиданий от её внедрения. Истерично рекламируемый сейчас искусственный интеллект также не оправдает тех надежд, которое возлагает надеющееся на него человечество. И не просто не оправдает, но и бессовестно обманет.
Какова же сейчас фантастика? Такая, воплощения которой в действительность и не хочешь. Она сплошь антиутопична. Да, она и не предполагает какого-либо воплощения, ибо зловеще-сказочна: она нереальна даже в своём идейно нереальном пространстве. Оставим в покое американскую фантастику, смысловое значение которой довольно бедно и бестолково, да и не является темой этого эссе, а вернёмся к Стругацким. Их «Град обреченный» и является такой антиутопией. Она является исторически-морализаторской, но никак не предвидением или просчитыванием будущего.
***
Резюмируя первую часть...
Аркадий и Борис Стругацкие - писатели-фантасты. Сам этот факт указывает на их духовную потребность к придумыванию гипотетических миров. Но это первая половина сути. Вторая половина: они советские писатели-фантасты. И сформировались таковыми именно в советской парадигме, как бы они в дальнейшем от неё не открещивались. Как бы они в дальнейшем не отбрыкивались от всего советского, они так и остались писателями советскими.
Я вижу в "Граде обреченном" их тоску по чистой утопии. Потому и град их обречен, что нет в нём утопии чистого духовного бытия. Коммунизм Андрея Воронина, каким он его представлял, оказался созвучен утопии Фрица Гейгера: больше жратвы, больше спокойствия, больше комфорта, но нет утопии осуществляющую духовную свободу человека. Утопии, дающую светлую радость существования. По такой утопии - сродни идее коммунистического бытия - но не коммунистической по факту, и тоскуют Стругацкие.
Тут "Град обреченный" имеет единое смысловое поле с "Улиткой на склоне". Там главные герои: Перец и Кандид также тоскуют по завораживающему "нечто" (счастливому будущему, как констатирует Борис Стругацкий), но приходят к разочаровывающему "всегда".... Хотя, Воронин в "Граде..." перешагнул через этот барьер (хрустальный дворец), - уже прогресс... Но, как ни крути, именно к такому преодолению мещанского барьера и призывал коммунизм... Потому я и утверждаю, что Стругацкие - советские писатели: коммунистические до мозга костей!