Тайга выла. Не просто стонала от мороза, а именно выла – длинным, ледяным воем, который продирался сквозь стены избы, сквозь тулупы, сквозь самую кость.
Январь. Глухозимье. Запасы кедрового ореха, высушенные грибы, вяленая рыбешка из давнего улова – все съедено до крошки. Оставалась лишь надежда. Надежда на ловчие ямы.
Дмитрий вышел на проверку затемно. Воздух колол легкие как иглами. Снег скрипел под лыжами-голицами, подбитыми шкурой выдры, – звук, обычно успокаивающий, сегодня резал нервы.
Каждая ловчая яма, расставленная еще по первому снегу с таким тщанием отцом Карпом и им самим, была теперь не ловушкой для зверя, а ловушкой для их собственных сердец.
Надежда – самая опасная приманка.
Первая яма. У старой лиственницы, где осенью видели следы матерого соболя.
Моховая крыша цела, нетронута, покрыта пухлой шапкой свежего снега. Дмитрий осторожно, чтобы не обрушить, сгреб снег лопаткой из бересты. Поддел прутом каркас. Пустота.
Только знакомые стены из промерзшей глины да слой инея на дне, сверкающий в тусклом свете зари, как слезы.
Он долго стоял, глядя в эту темную пасть, глотая ком горькой слюны. Пустота звенела в ушах громче вьюги.
Вторая яма. На звериной тропе к ручью, что еще не промерз до дна. Здесь ждали косулю.
Мох провалился!
Сердце Дмитрия рванулось в горло, ноги сами понесли его вперед.
Он рухнул на колени у края, заглянул вниз, уже мысленно благодаря Бога за дар...
Снег. Глубокий, рыхлый снег, набитый в яму за ночь шальным ветром. Ни следа копыта. Ни капли крови.
Лишь ветер, насвистывающий в пустоте похоронный мотив. Он ударил кулаком в мерзлую землю – тупая боль отозвалась в запястье, но не заглушила боли в груди.
Третья яма.
Четвертая.
Пятая.
Пусто. Пусто. Пусто.
Каждая проверка – как удар ножом. Старые пальцы Дмитрия, обмотанные тряпьем, теряли чувствительность.
В глазах стояла пелена – от холода, от усталости, от бессильной ярости. Зверь словно испарился. Или обошел их ловушки стороной, насмехаясь над человечьей хитростью из-под корней вековых кедров.
Следы.
Он нашел их у шестой ямы, почти засыпанной снежным надувом. Не косули, не соболя.
Рысь. Большая, матехая кошка. Ее широкие, мягкие лапы отчетливо отпечатались на снегу рядом с искусно замаскированной "пастью". Она обошла яму по краю, словно зная, где начинается смерть.
А потом следы вели дальше, в чащобу.
Охотница .
Она тоже голодала.
Она выслеживала ту же дичь.
И была куда удачливее, куда опаснее. Вдруг по ее следам шел заяц? Или глухарь? Добыча, которая могла бы быть их.
Возвращался Дмитрий к заимке ближе к полудню, но день не светлел.
Серая мгла висела над лесом. Лыжи волочились по снегу, будто налитые свинцом.
Пустые руки.
Пустые ямы.
Пустой желудок, сжимавшийся в тугой, болезненный узел.
В избе было ненамного теплее, чем снаружи. Дрова берегли – сил рубить промерзший валежник оставалось все меньше.
Агафья, худая как тень, молча подала ему кружку горячей воды с горстью растертой прошлогодней брусники – кислой, морозной, но хотя бы влаги. Ее глаза, огромные в исхудавшем лице, встретились с его взглядом. Вопрос, который она не произнесла, висел в воздухе, густой как смоль: «Ничего?»
Он молча покачал головой, сбрасывая с плеч иней.
Отец Карп, сидевший у печи-каменки, лишь глубже укутался в свой прожженный тулуп, его взгляд ушел куда-то внутрь, в прошлое, в молитву, может быть.
Савин, кашляя в кулак, пытался починить рваную сеть – бесполезное занятие, когда река под двухметровым льдом.
Тишина.
Но это была не тишина покоя.
Это была тишина голода.
Она звенела в ушах, скрежетала на зубах от ледяной воды, выла в печной трубе вместе с ветром.
Она была тяжелее камня. Каждая пустая яма за окном – это не просто неудача.
Это шаг ближе к краю. К тому, когда силы окончательно оставят руки, держащие топор.
Когда холодпроберется сквозь последние дыры в одежде. Когда молитва станет шепотом, затерянным в бескрайнем, безжалостном реве тайги.
Агафья встала. Подошла к маленькой иконке в красном углу. Зажгла лучину – роскошь, непозволительная трата.
Желтый свет заколебался, отбрасывая гигантские, дрожащие тени на стены.
Она не просила чуда. Она просила силы.
Силы терпеть.
Силы искать еще одну тропу, ставить еще одну пасть, завтра, послезавтра, пока пальцы слушаются.
Силы верить, что тайга, эта вечная мать и мачеха, не обречет своих детей окончательно.
Что пустота в ямах – еще не конец. Просто испытание.
Суровое, как январский мороз, долгое, как полярная ночь, но преодолимое.
Пока теплится огонек в печи, пока руки могут держать заступ, пока шепчутся губы в молитве – они еще живы.
Они еще в борьбе. Даже когда охотничья удача отворачивается лицом, превращая мудро поставленные пасти в ледяные могилы для пустоты.
Дмитрий сжал кулаки, чувствуя, как кровь, медленная и густая, все же бежит по жилам.
Завтра. Проверить пасти снова. Идти дальше. Глубже. Искать.
Тайга взяла сегодня.
Завтра – отдаст.
Он должен был в это верить. Иначе – конец.