Книга Михаила Кельмовича, двоюродного племянника Иосифа Бродского, вполне оправдывает свое название «Метафизика и повседневность», объемно высвечивая заглавного героя в двух ракурсах. С одной стороны — как незаурядного мыслителя, которого посещали трансцендентные откровения, а с другой — как не чуждого ничему мирскому человека, «очень рыжего парня», которого автор книги по праву близкого родства часто называет просто Осей. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели, специально для «Известий».
Михаил Кельмович
«Иосиф Бродский: Метафизика и повседневность»
СПб. : Издательский дом «Дескрипта», 2025. — 224 с.
Кельмович подробно описывает, почему безрассудное и «разгильдяйское» по советским (да и, в общем-то, по любым) социальным меркам поведение юного Бродского чаще вызывало не столько уважение родных и близких, сколько опасения за его дальнейшую судьбу: «Немногие знают, каким был Иосиф, когда только начинал взрослую жизнь. И как относились родители и родственники к тому, что он бросил школу, к последующим его рискованным приключениям». По описаниям Кельмовича, вполне можно понять родственников бросившего школу в 15 лет проблемного подростка Оси, которых «тревожили бесконечная смена сомнительных работ, периодическое праздношатание, множество странных, рискованных и бесцельных поступков, но более всего — невероятное количество совершенно невыносимых и ненадежных приятелей».
Точнее всего по поводу этих «поисков себя» высказался уже позже Сергей Довлатов: «Бродский создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа». Очень меткое описание гибкой личности Бродского принадлежит и его подруге Наташе Шарымовой: «Бродский редко проводил целый вечер в одном доме. Обычно он умудрялся побывать в нескольких компаниях. Ему было скучно разговаривать с одними и теми же людьми, особенно если они не могли оторваться от земли и взмыть в поэтические или философские выси. Иосиф беспокоился, что в этот момент где-то ведутся более интересные беседы. Он пропускал через себя людей, как кит пропускает планктон в поисках ценной пищи».
Фото: Издательский дом «Дескрипта»Михаил Кельмович «Иосиф Бродский: Метафизика и повседневность»
Пожалуй, этот опасный и маргинальный разгильдяй, поедатель человеческого планктона, получился в книге более живым и интересным, нежели другая, возвышенная ипостась Бродского — одухотворенный визионер, который, заглянув в результате некоего трансцендентного опыта за «метафизический горизонт», стал великим поэтом. Понятие этого горизонта Кельмович почерпнул у самого Бродского — его изречение о том, что «наличие метафизического горизонта отличает настоящую литературу от беллетристики», неоднократно повторяется в книге, представляющей собой сборник разножанровых материалов, написанных в разное время.
Первая и вторая части носят классический мемуарный характер — в них автор рассказывает о многочисленных общих родственниках, своих и Бродского, в третьей части выстраивает «параллельную биографию» поэта («попытка собрать в единый сюжет малоизвестные эпизоды жизни Иосифа Бродского, связанные с поиском откровения»), а в четвертой — разбирает некоторые стихотворения опять-таки с метафизической точки зрения. В заключительном коротком эссе метафизика буквально удваивается — оно называется «Две метафизики Бродского» и поясняет, что «в контексте трансцендентного» некоторые произведения поэта можно разделить на две группы, хотя разница между ними сформулирована несколько туманно: «Стихи первой опираются на мировоззрение поэта. Псевдометафоры второй рождаются непосредственно из восприятия момента «здесь и сейчас».
Внести относительную ясность помогают цитаты из собственно Бродского, умевшего то виртуозно уходить от ответа на глупый вопрос, то, в зависимости от настроения, высказывавшегося предельно наглядно и конкретно, например, о том, что поэту для метафизического откровения и творческого озарения бывает достаточно каких-то совершенно простых вещей. Любовь Бродского к «водичке» во всех ее проявлениях достаточно известна его поклонникам, а кроме того, Кельмович цитирует лирическое признание Бродского режиссеру Елене Якович, снявшей документальный фильм «Прогулки с Бродским»: «Два на свете существуют главных шоу для меня. Это — вот это (вода) и облака. Голова идет кругом, и в совершенно замечательное экстатическое состояние можно прийти». Но в этот момент серьезный литературовед Кельмович строго одергивает своего романтического, размечтавшегося на лоне венецианской природы дядю: «Не будем путать обычное восхищение красотами природы с приближением откровения или, по крайней мере, с опытом «остановки мира».
Но если отвлечься от подобных попыток литературоведа (может быть, нечаянных, подсознательных) поставить Бродского с его особенным восприятием мира на некие пафосные котурны, книга Кельмовича, как и его предыдущие мемуары «Иосиф Бродский и его семья», безусловно, содержит массу интересной информации, колоритных человеческих портретов, замечательных локаций (таких, как знаменитые Полторы комнаты, где Бродский жил с родителями) и любопытных свидетельств хорошо знавших нобелевского лауреата людей.
Знаменитый ироничный каламбур Евгения Рейна в адрес дорогого друга Иосифа — «в багрец и золото одетая лиса», — добавляющий яркую краску к образу Бродского, Кельмович не цитирует, зато приводит выдержки из двух интервью Рейна, тоже не лишенных остроумия. Отвечая на сакраментальный вопрос о том, была ли Анна Ахматова наставницей Бродского, Рейн дает обтекаемый ответ: «Влияние Ахматовой прослеживается в очень важных вещах, но утопленных куда-то во второй ряд: в каком-то культурном слое, в каком-то нравственном отношении, в цене слова, в психологизме». Зато в следующем интервью Рейн уже откровенно издевается над простодушием безвестного журналиста, допытывающегося о наставниках Бродского: «Да, он называл меня своим учителем. Но это довольно трудная проблема. Я не совсем понимаю, чему я его научил. Может быть, пить портвейн?»