- А мальчонку ты, Саша, ко мне вези. Как ты теперь один с таким маленьким? Мы с дедом не старые еще – вырастим, - говорила на поминках мать сыну, поглаживая костлявую, такую родную коленку его, сочувствуя и не зная, как утешить. – Договорились, Саш?
У сына что-то булькнуло в горле, но вымолвить ничего не смог. Он накрыл ладонью материну руку, почувствовал её шероховатость и слишком мягкую, с заметными морщинами кожу, утратившую тургор. Смотрел он невидящим взглядом на собравшихся друзей и родных, все сплошь хмурые, женщины с заплаканными лицами, мужчины со скорбно опущенными уголками губ, потухшими, смотрящими в себя глазами, и скорбь их не находила должного выхода. Ведь мужчины не плачут… Только ему можно, простительно. Муж все-таки. И отцу Маши. Все присутствующие вспоминали добрым словом жену Саши.
- Молодая, как же так…
- Жить да жить бы…
- Это все врачи – ироды, душегубы… - говорил один, не родственник, а так – приближенный. - Вместо того, чтобы на парах сидеть, хлестали спирт, сами ни «бэ» ни «мэ». Я тебе рассказывал, Саш, как к урологу попал? А, Саш?
- А? Что? – вынырнул из черной бездны утраты Саша, вдруг поняв, что обращаются к нему.
- Да, говорю, к урологу пошел я. Ну, сдал анализы, то да сё, страшно не люблю это дело. Прижало, значит. И он, вчерашний этот студентишка с детскими усиками, достает, значит, из-под полы свою тетрадочку с институтскими конспектами и давай ее при мне листать. Минут пять изучал. У вас, говорит, дяденька, уретрит, я сейчас выпишу вам лекарство. А лекарство это он тоже из своей тетрадочки выписал.
- А лекарство хоть помогло? – спросила его соседка по столу.
- Помогло, тут ничего сказать не могу, - качнул головой тот, - но сам факт: в голове у молодого доктора пусто, даже элементарный диагноз самостоятельно поставить не смог. Это как назвать?
- Ну этот хоть учиться пытался, хоть конспекты писал, - неожиданно вставила мать усопшей, и все обернулись к ней, и тут же либо потупились, либо сделались кроткими аки агнцы, потому что смотреть в разбитые глаза этой женщины просто не было сил, для этого нужно было не иметь сердца – иначе невыносимо.
- Молодой-зеленый, может и будет с него толк, - продолжила женщина, - а врачиха Маши? Как можно было аппендицит не выявить? Нет, я буду добиваться… Её должны посадить!.. Я на всё… - тут она задохнулась и больше ничего не могла сказать: затряслась, стала задыхаться и вышла из-за стола в сопровождении мужа.
Это была ужасно глупая смерть. У Маши лопнул аппендицит и было ей всего тридцать лет. Гной разлился по брюшной полости. Несколько дней реанимации и… ничего. Остался после Маши только маленький сын.
- Ему у нас хорошо будет, да и нам Ванюшка в радость, - шептала мать Саше, - я уже не работаю, а силы есть еще. Мальчик робкий, пугливый, ему нужно внимание и ласка. Нет, Саша! Ни ты, ни другая бабушка не смогут ему выделять достаточно времени. Ты работаешь, Машина мать – тоже. Да ведь и сам видишь, как Ваня меня любит, как льнёт ко мне. Заживем с ним душа в душу, а ты приезжать будешь.
- Мам, ну потом… - чуть отклонился Саша и сжал сильнее ее руку, и взглянул на нее виновато.
Мать у него не старая, ей пятьдесят пять. Звали её Ада Андреевна – удивительное для деревни имя. Да и сама она была во всех поколениях деревенская. Имя ей дали родители в честь помещичьей дочки, которую так величали согласно преданиям. Там, за деревней, стояло и само поместье и ничего не осталось от былого великолепия здания и надворных построек – одна рухлядь без крыш, с проросшими внутри деревьями, да двумя осыпавшимися столбами метрах в двухстах от особняка, на которых когда-то висели ворота. Летом на территории поместья зеленели чудесные поляны с сытной травой. На них любили пастись козы. Веяло здесь бесконечной тоской, глубину которой мог постичь только русский человек из самой глухой глубинки.
Стал Ванюшка жить с бабушкой Адой. А надо сказать, что родился он недоношенным и болел очень много. И то ли от болезненности своей, то ли от каприза природы – боялся Ванюшка всего и вся. Пока мать была жива, не отходил от нее ни на шаг, цеплялся за юбку и штаны, а чуть звук какой тревожный, сразу вскрикивал и вис на ней, как обезьянка, моментально заходясь рыданиями. Его пугали вскрики ворон в парке и все собаки, что были крупнее кошки. Зловещие игрушки и мультфильмы были в семье под запретом. К нему нельзя было обращаться резко, на высокой ноте: «Ваня!» Он сразу вздрагивал, подпрыгивал, срывался куда-то бежать… Не дай Бог уронить что-то тяжелое перед Ванечкой – не успокоишь потом и за час.
Каков же был стресс для ребенка двух с половиной лет, когда внезапно пропала из его жизни мама? Он искал ее и ждал, прислушивался к звукам за дверью и сразу бежал туда с криками «мама, мама!». А тут еще вскорости отдали его бабушке. Каждый день выходили они до калитки, и Ванюшка ждал, ждал, посматривая на небо, вглядываясь в облака, и в конце слёзки бежали у него по щекам от солнечного света… Взрослые ему сказали, что мама срочно уехала куда-то, а потом уточнили, что позвали ее строить город, большой и красивый, где всем будет очень хорошо. И город этот – на небесах. И что как только достоится он, мама прилетит назад к Ване, на вертолете.
Год прошел, другой… Ваня стал забывать свою маму. Точнее, образ её он давно уж не помнил, только по привычке заводил иногда разговор. Мама стала для него героиней какой-нибудь сказки. Будто ее и не было на самом деле, а была всегда одна бабушка Ада. Но маму он продолжал рисовать – женскую кудрявую голову, с очень большой улыбкой, выглядывающую из окна вертолета.
- Сиротинушка ты моя, бедный ребенок, - прижимала его к себе бабушка.
Сиротой Ваню называли часто всякие женщины на улицах деревни. Спрячется он за бабушку от внимательных взглядов, а сам слышит: «правильно, пущай к тебе прилеплен он будет, сироту беречь надо, для него ты, Ада, последняя надежда на жизнь». Или вот еще: «Сироте Бог в первую очередь помочь должен, все у него хорошо будет». Это потому так говорили, что бабушка жаловалась, беспокоясь за его пугливость, не могла представить как он жить будет, когда вырастет. Не всю ведь жизнь при бабушке. Раз в год приезжала к нему и другая бабка, и тоже заводила «сирота» да «сиротка». И отец приезжал раз в два месяца, но тот ничего не говорил, наоборот, ругался.
- Да какая же он сирота, ведь я у него есть, отец.
- Ты, Саша, не обижайся, но не зря в народе говорят, что без отца дети полу сироты, а без матери – круглые сироты. Отец никогда так прочувствует ребенка, как мать, и нет у него столько ласки.
Ада Андреевна берегла внука от любого стресса. Попробовала было она отдать его в четыре года в детский сад, чтобы ребенок социализировался и расширил немного границы своего мирка. Не вышло. Орал он там дурниной весь первый день и во время утренней прогулки бабушка его забрала домой. На второй день уперся и хоть тащи его волоком – пятки вперед и ни в какую, как козлик встал в позу. На третий чуть глаза открыл – сразу истерика: не пойдет, он бабушку любит, «бабушка не отдавай меня, я буду послушным, мне там страшно, бабушка, очень страшно без тебяяяя…» Бабушка далеко не каменная - сжалилась. Чувствовала она, что у Вани словно никакой другой защитной оболочки нет, кроме нее самой, словно только когда она рядом, ему спокойно. Как под защитой Пресвятой Богородицы. Так и рос он абсолютно домашним мальчиком.
Вот Ванюшке пять лет уже – а он всё подле бабушки, как цыпленок за наседкой. Пошли они как-то вдвоём за конёвником, травкой такой. В народе конёвник да конёвник, а по-научному конский щавель. Свиньи его очень любят и уважают. А росло его видимо-невидимо именно на полянах перед барской усадьбой. Собирают бабушка с Ваней эту траву в мешок, Ваня от кустика к кустику скок-поскок, забылся как-то, увлекшись бабочкой. И отошёл на приличное расстояние.
Поначалу Ваня и не понял что это за звук такой странный – шипящий у самой земли. А когда увидел источник, то ножки у него вмиг отнялись, ни шагу ступить не может назад. А под конёвником тем, под большим кустом, лежал уж. Да не простой какой-нибудь, а громадный, толстый и блестящий. Черный лоснящийся уж! Такой и кошку проглотит, не подавится! Подняв голову с желтыми бортиками, змея смотрела на Ваню и страшно шипела. Хвост её бился о землю погремушкой. А шипеть он начал, когда Ваня к нему подошёл, не заметив.
Стоит над ним мальчонка и не может никуда двинутся, только рот открывает и закрывает, как рыба на прилавке. Сколько он так простоял не ведомо, но вот оглянулась бабушка, окликнула его - а Ваня не шелохнется. Побежала бабушка Ада на выручку и на подходе сама того ужа узрела, высоко он поднял свою голову. Язык, красный, как мак, выделялся на фоне сочно-зеленой поляны. Баба Ада подхватила палку и сразу давай ею по земле лупить.
- Уходи, уходи, проклятый! Кыш! Чего ребенка пугаешь!
Тут уж повернул голову в сторону бабушки, спрятал язык, осел в траву и уполз, как его и не было.
А Ваня… Ох, неладное с ним сделалось.
Ножки у мальчика отнялись, сказать ничего не мог, только мычал. Всё на этом. Бросила бабушка мешок и на себе донесла Ваню до дома, а там сразу, посоветовавшись с дедом, понесли старики ребенка к Марьюшке – она испуг детский отливать умела.
Ада Андреевна рассказала ей что и как, каков был уж необычен, огромен и толст. А у Марьюшки глаза загорелись, испуга бабкиного она не разделила. Говорит:
- Не простой это уж был – сам Хозяин вам показался, Сиверий. Мне о нем еще прабабка рассказывала. Дескать, уехали наши помещики во времена революции, а Сиверия оставили, чтобы он дом охранял и над всеми остальными змейками властвовал. Поговаривают, что уж этот был приручен самой хозяйкой. Когда уезжали они, то всё добро не могли с собой взять. Хозяйка прикопала ценности в кое-каких местах усадьбы. Сиверию она наказала всё беречь от воров, а ежели они, то есть хозяева, так и не вернутся, то Сиверий должен указать на них сироте какому, или нищему, или обиженному… В каком месте змей показал себя – там и клад ищи! Оооо! Лет есчё сорок назад молодёжь перекопала всю усадьбу, сама помню, да так ничего и не нашли, кроме пары оброненных монет да самого Сиверия – гонял он их с территории. Видимо, ждал всё это время Сиверий хозяев, а теперь понял, что никто не вернется. Я бы на твоем месте лопату взяла да порылась под тем кустом – кроме тебя и Ванюшки никто этот клад не найдет, от других змей его под землею утащит.
- Да какой там клад! – возмутилась Ада Андреевна, - что за сказки! Вон мальчонку как напугал твой Сиверий, негодяй, пакостник! Кабы Ваня немым не остался! Отлей нам испуг Христа ради, а клад тот сама ищи, он нам не нужен.
Дело своё Марьюшка хорошо знала – чуть больше, чем через неделю прошел у Ванюшки испуг, заговорил мальчик и ножки стали послушными. А бабушке Аде на самом деле всё не давали покоя слова Марьюшки – про клад.
«Дай-ка, - думает, - схожу на то место. Авось и правда найду чего-нибудь? Разве Ванечке будет лишним богатство? Ему расти и расти еще, учиться потом, а где деньги на всё брать? У Саши другая семья, мужик есть мужик. Он себе еще скоро родит, а об Ванечке совсем позабудет.»
Прихватила Ада Андреевна лопату и пошла на то самое место. Проплыла меж двух столбов, где раньше были ворота, и остановилась. Точно вспомнив где должен быть куст, пошла к нему. Легкий ветер свистал меж стен особняка, нежно шелестели деревья, поросшие вокруг и внутри дома. Летняя тишина, она другая – не чета зимней. В каждом дуновении летнего ветра есть жизнь - с жужжанием насекомых и с шелестом гибких зеленых трав.
Ходила она ходила, да так и не смогла найти тот самый куст конёвника. Не было его на том месте! Пришла домой расстроенная. А вечером, как все спать легли, не спалось Аде Андреевне. Всё подходила она к внучку, поправляла на нем одеяло, и тяжко думала о том, что же его ждет в будущем, как же сложится судьба бедного сиротки. Уже размечталась женщина о капитале для мальчика, о безбедной его жизни… И всё не шёл у нее из головы этот уж – хозяин Сиверий. Засел накрепко. Правда ли это или выдумки? В самом деле, не бывает ведь на свете таких огромных ужей!
Лежит она у окна, глазами хлопает и вдруг – не то наяву, не то во сне уже, - ползёт сам «Хозяин» по её оконцу! Полз он снаружи, а голос его слышался так, словно в ухо шептал.
- Не ищи богатства с лопатой – не найдешь. А сиротку вашего я не обижу: будет у него достаток более чем и счастье, но не золотом оно сыщется.
Ада Андреевна только ртом беззвучно пошлёпала - и всё пропало.
Рос дальше Ванюшка. Ни с кем не оставался он категорически, кроме бабушки. Рыдания длились до тех пор, пока бабушка не придет. Возможно, так и рос бы он дальше, держась за бабушкину юбку, если бы не один случай в школе.
Пошел Ванюшка в первый класс. Отцепить его от бабушки так никто и не смог. Так и ходили они вдвоем в сельскую школу – Ваня на первой парте, а бабушка на последней, добирает утраченные знания. Прошёл сентябрь. Бабушка уже могла в коридоре ждать, пока закончатся уроки. Но не дай Бог, если Ваня выйдет на перемене, а бабушки нет!..
Бабушка Ада не ругалась, не жалела его особо, и по психологам не бегала. Ну какие в деревне психологи!
Всё, что она могла сделать – это терпеливо ждать, когда Ванечка оперится. И однажды, когда они собрались утром в школу, Ваня сказал ей:
- Ты, бабуль, не ходи со мной в школу, я сам.
Бабушка, конечно, в осадок от таких слов выпала. А оказалось, что всё очень просто: ребята начали его дразнить, что он как лялька, с бабушкой ходит.
Вот так постепенно и отучили Ваню держаться за бабушкину юбку.
Много лет прошло с той поры. Вырос Ванечка. Закончил сначала школу, потом техникум, университет. Все его дипломы сплошь красные, а знаний столько, что хоть садись и энциклопедию начисто переписывай. Работать Ваня стал главным экономистом в солидной компании. А вырос он где? В деревне с дедом, который только по складам умел читать, и бабушка с четырьмя классами. Не обманул «змей-Хозяин»! Вот и не верь в чудеса! Стал Ваня богат умом, а от него – и всем прочим. Конечно, не обошлось тут и без терпения бабушки, да и силу общественного мнения тоже не стоит спускать со счетов.