— Мама, может, не надо? Подумай ещё раз, — Серёжа осторожно коснулся материнского плеча, но Галина Петровна резко отстранилась.
— Не трогай меня! И не учи жить! — она продолжала складывать в чемодан свои вещи, аккуратно укладывая между платьями флакончики с лекарствами. — Решила — значит, решила. И точка.
Сын стоял в дверях спальни, беспомощно наблюдая, как мать собирает вещи для поездки в санаторий. Тот самый санаторий, куда её звала подруга Нина, про который врач сказал категорическое «нет» после последнего обследования.
— Мам, ну послушай меня хотя бы! Кардиолог же объяснил, что тебе сейчас нельзя менять климат, нельзя нагружать сердце. Ты забыла, что было в прошлый раз?
Галина Петровна захлопнула чемодан с такой силой, что задребезжали стёкла в старом серванте.
— Ничего я не забыла! Помню всё прекрасно. Помню, как ты меня запираешь дома, как будто я недееспособная какая-то. Помню, как ты мне запрещаешь с Ниной общаться, потому что она, видите ли, плохо на меня влияет.
— Да при чём тут Нина! — Серёжа прошёл в комнату, сел на край кровати. — Речь идёт о твоём здоровье. Ты же сама видела, какие анализы, какое давление. Доктор Смирнов не просто так предупреждал...
— Доктор Смирнов! — фыркнула мать. — Молокосос тридцатилетний, а туда же, советы раздаёт. Я в его возрасте уже троих детей на ноги поставила и завод на плечах тащила. А он мне будет указывать, где мне отдыхать?
Серёжа потёр лоб. Этот разговор они вели уже в третий раз за неделю, и каждый раз всё заканчивалось одинаково — мать делала по-своему.
— Хорошо, допустим, с врачами ты не согласна. Но ведь есть же здравый смысл! Ты помнишь, что случилось в Сочи? Скорую вызывали, в больнице лежала...
— В Сочи! — Галина Петровна повернулась к сыну, глаза её сверкали от возмущения. — В Сочи случилось то, что я съела в кафе что-то несвежее. При чём тут климат? При чём тут сердце? Обычное отравление было!
— Мама, у тебя был гипертонический криз. Давление под двести поднялось. Врачи говорили...
— Врачи, врачи! — перебила его мать. — Только о них и слышу. А что я говорю — никто не слушает. А ведь я лучше всех знаю своё тело, лучше всех чувствую, что мне нужно.
Она снова принялась складывать вещи, теперь уже из комода. Серёжа смотрел, как мать аккуратно заворачивает в платок старые золотые серьги — те самые, что достались ей от бабушки. Значит, поездка серьёзная, не на пару дней.
— Сколько ты собираешься там пробыть?
— Три недели. Путёвка на три недели, — ответила Галина Петровна, не поднимая головы.
— Три недели! Мам, ты же понимаешь, что я не смогу к тебе приехать? У меня командировка на два месяца, завтра уезжаю. Катя с детьми на дачу уехала до сентября...
— И прекрасно! Наконец-то побуду в покое, без ваших причитаний и запретов.
В голосе матери прозвучала такая обида, что Серёжа почувствовал укол в сердце. Он знал, что она не притворяется — действительно считает их с женой заботу назойливым контролем.
— Мам, мы же не из вредности. Мы переживаем за тебя.
— Переживаете! — она выпрямилась, прижала к груди сложенную кофточку. — А как я переживаю, когда вы мне рот затыкаете на каждом шагу? «Не ходи туда, не ешь это, не поднимай тяжёлое, не волнуйся». Я что, в тюрьме живу?
Серёжа молчал. Он помнил свою мать другой — энергичной, решительной, той, что могла справиться с любой проблемой. Помнил, как после смерти отца она одна поднимала троих детей, как работала на двух работах, как никогда не жаловалась и не просила помощи. И сейчас, в свои семьдесят три, она оставалась всё той же — упрямой, независимой, никого не слушающей.
Телефон зазвонил так резко, что оба вздрогнули. Галина Петровна сняла трубку.
— Алло? Нина? Да, собираюсь уже. Нет, всё нормально, Серёжа просто переживает... Конечно, еду! Что ты говоришь, мы же договорились!
Она говорила с подругой, а Серёжа слушал и думал о том, как много в материнском голосе появилось радости. Когда она разговаривала с Ниной, планировала поездки, встречи с одноклассницами, он видел в её глазах тот блеск, которого не было уже давно в обычной домашней жизни.
— Нина спрашивает, не передать ли тебе что-нибудь? — мать прикрыла трубку рукой.
— Передай, что я желаю вам хорошего отдыха, — устало сказал Серёжа.
Галина Петровна удивлённо посмотрела на сына, потом снова заговорила в трубку:
— Он желает нам хорошего отдыха. Да, представь себе! Нет, кажется, сдался наконец.
Когда разговор закончился, в комнате повисла тишина. Мать продолжала складывать вещи, но движения её стали медленнее, неувереннее.
— Серёж, а ты действительно не против?
— Мама, я против того, чтобы с тобой что-то случилось. Я не против того, чтобы ты была счастлива.
Галина Петровна опустилась в кресло возле окна — то самое, где любила сидеть по вечерам с вязанием.
— Ты думаешь, я не понимаю, что вы обо мне заботитесь? Думаешь, мне приятно с вами ругаться?
— Тогда зачем ты это делаешь?
— Потому что боюсь! — вырвалось у неё. — Боюсь стать обузой, боюсь, что вы станете решать за меня всё подряд. Боюсь однажды проснуться и понять, что живу не свою жизнь, а ту, которую вы для меня придумали.
Серёжа подошёл к матери, присел рядом на подлокотник кресла.
— А мы боимся тебя потерять.
— Знаю. Но пойми — я лучше умру своей смертью, делая то, что хочу, чем буду жить чужой жизнью в полной безопасности.
Они сидели молча, глядя в окно на двор, где соседские дети играли в футбол. Галина Петровна первая нарушила молчание:
— Помнишь, как ты в детстве с крыши гаража прыгал?
— Ещё бы не помнить, — усмехнулся Серёжа. — Ты меня потом ремнём выпорола.
— А знаешь, о чём я тогда думала? Не о том, что ты сломаешь себе шею. Думала о том, какой ты смелый, какой решительный. И гордилась тобой, представляешь? Даже когда ругала.
— Мам...
— Дай договорить. Я всю жизнь делала то, что считала правильным. Не всегда получалось, не всегда было безопасно. Но это была моя жизнь, мои решения, мои ошибки. А сейчас что? Сейчас мне говорят: «Сиди дома, не высовывайся, мы лучше знаем». А я ещё живая, понимаешь? Ещё хочется чего-то, ещё есть силы.
Серёжа взял материнскую руку в свою — тонкую, покрытую возрастными пятнами, но всё ещё сильную.
— Хорошо. Поедешь в санаторий. Но с условием — будешь звонить каждый день. И если что-то почувствуешь неладное — сразу к врачу. Пообещаешь?
Галина Петровна сжала сыновьи пальцы.
— Обещаю. А ты пообещай мне не звонить каждые два часа и не спрашивать, что я ела на завтрак.
— Буду стараться.
Вечером, когда чемодан был собран, а на кухне остывал ужин, Серёжа сидел с матерью за столом и слушал её планы. Она рассказывала о санатории, о процедурах, о том, что там есть хороший врач-кардиолог, который лично знаком с Ниной.
— Представляешь, он ещё молодой, но очень грамотный. Нина говорит, он даже книги пишет по кардиологии.
— Значит, будешь лечиться?
— Конечно буду! Я же не дура. Просто хочу лечиться там, где мне это нравится, где я чувствую себя живой.
— А что тебя здесь не устраивает?
Галина Петровна задумалась, покрутила в руках чайную ложку.
— Здесь я чувствую себя больной. Каждый взгляд, каждое слово напоминает мне о том, что я уже не та, что была раньше. А там... там я просто Галя, которая приехала отдохнуть и поправить здоровье.
— Понятно.
— Серёжа, а ты не сердишься на меня?
— За что?
— За то, что я вас не слушаю. За то, что упрямая.
Серёжа улыбнулся — впервые за весь день по-настоящему улыбнулся.
— Мам, если бы ты нас слушалась, ты была бы не ты. А мне нужна именно моя мама — упрямая, своевольная, которая лучше всех знает, что ей нужно.
— Даже когда я ошибаюсь?
— Даже когда ошибаешься. Потому что это твои ошибки, твой выбор, твоя жизнь.
На следующее утро Серёжа проводил мать на вокзал. Она была нарядная, помолодевшая, с горящими глазами. Нина уже ждала её в вагоне, и подруги обнялись так, словно не виделись год.
— Сыночек, не переживай за меня, — Галина Петровна поцеловала сына на прощание. — Я буду осторожной. Но буду жить.
— Живи, мама. Живи так, как считаешь нужным.
Поезд тронулся, и Серёжа долго стоял на перроне, провожая взглядом удаляющийся вагон. В кармане лежал телефон, и он знал, что будет ждать маминого звонка каждый день. Знал, что будет волноваться и переживать. Но также знал, что мать права — каждый имеет право на свои ошибки, на свой выбор, на свою жизнь.
Дома он нашёл на столе записку: «Если что — звони Нине. Номер в записной книжке. Не волнуйся. Люблю. Мама.»
Серёжа сложил записку в бумажник. Завтра у него командировка, новые дела, новые заботы. А мама будет пить минеральную воду, гулять по санаторному парку и делать то, что считает нужным. И это правильно, понял он. Это единственно правильно.