«Они думали, что мы смирились. Но однажды я предложил уйти всем разом…»
Каждый день начинался с одного и того же: резкий, пронзительный звук будильника, будто ножом режущий сон пополам. В пять тридцать утра в комнате коммуналки еще царила кромешная тьма, но тело уже знало — пора. Десять минут на сборы. Быстро, механически, без лишних мыслей. Чайник даже не успевал закипеть — глоток воды из-под крана, и вот я уже на улице, в предрассветном холоде, который пробирает до костей.
Пять километров до метро. Ранний автобус только в шесть, а мне к семим успеть на смену. Значит, пешком. Ускоренный шаг, почти бег. По дороге — пьяные тени у киоска, алкаши, которые уже с утра ищут, чем бы залить свою пустоту. Дальше — ржавые «ведра», а в них — «гости» из Средней Азии, ждущие, когда из грязного бара вывалятся пьяные девушки, чтобы «помочь» им добраться до дома. Окраина Питера. Панельные коробки, разбитые дороги, вечный запах сырости и отчаяния.
Метро. Сорок минут с пересадкой. Здесь можно досмотреть сон, но вместо этого — чужие взгляды, усталые, пустые. Люди-тени, такие же, как я. Люди-зомби с пустыми глазами. Все куда-то едут, все что-то делают, но зачем? Чтобы в конце месяца получить копейки, которых не хватит даже на достойные похороны? Старуха рядом что-то бормочет про Бога. Может, Он действительно есть? Тогда почему Он позволяет этому аду продолжаться? Или мы все уже в аду, просто еще не поняли этого?
Проходная. Щелчок пропуска - еще один день в тюрьме без решеток. Еще два километра до раздевалки — мимо мертвых кранов, которые не работали со времен «той самой страны». Они как памятники чему-то, что когда-то было, но уже никто не помнит, зачем. Здесь каждый камень знаешь наизусть. Здесь каждый выбоина - как старая рана. Сколько раз я падал здесь зимой? Сколько раз поднимался, стиснув зубы? И зачем? Чтобы в конце месяца увидеть, что из зарплаты вычли за "недостаточную выработку"?
Раздевалка. Тяжелая роба, пропахшая потом и гарью. Сварочные штаны, куртка пожарника, которая, кажется, еще Сталина помнит. Надеваешь — и будто надеваешь на себя всю эту жизнь, без вариантов, без выхода. Сколько людей до меня ее носили? Где они теперь? Одного похоронили в прошлом году - легкие сдали. Второго инсульт скрутил прямо у станка. Третий спился. А я - следующий в очереди. Но что выбирать - быструю смерть от инфаркта или медленную от водки?
А потом — площадка. Гора металлолома, кран с магнитом, резак в руках. Двадцать пять тонн в день — норма. Потом тридцать. Металл — ржавый, грязный, с наплывами, с хламом, который не режется, а только дымит. Дым, в котором — вся таблица Менделеева. Он въедается в легкие, в кожу, в мозг. Ожоги на руках — обычное дело.
Но деньги были. Не большие, но впервые в жизни казалось, что они есть. Мечты — тусклые, робкие. Может, ипотека на какую-нибудь развалюху на окраине. Может, подержанная. Мечты об иномарке? Смешно. На что иномарка, если на бензин не хватит? На квартиру? Да я за десять лет не накопил даже на первый взнос. Мы не живем - мы выживаем. Из зарплаты в зарплату. От аванса до получки. Как белка в колесе, которое крутится все быстрее, а остановиться - значит умереть.
А потом — первая задержка зп. «Временные трудности», — сказали. Мы промолчали. Вторая задержка — уже с урезанием. «Кризис». Норму подняли до тридцати тонн. Металл стал еще грязнее, работа — еще тяжелее. Кризис для кого? Для тех, кто в кабинетах с кондиционерами? Или для нас, кто воняет потом и мазутом?
Как-то в курилке, после очередной задержки, я не выдержал.
— Ребята, давайте все разом уйдем, — сказал я как-то в курилке. — Они без нас не смогут. Мартеновская печь — остановка, убытки, паника. Нас не заменят быстро.
Сначала все закивали.
— Да, хватит терпеть!
— Нас держат за рабов!
— Пусть почувствуют!
Даже старый Валера, который обычно молча курил в углу, хрипло пробурчал:
— А то, блин, совсем обнаглели.
Казалось, все согласны. Казалось, вот оно — решение.
Но когда на следующий день я пришел с заявлениями, готовыми к подаче, атмосфера резко изменилась.
— Ты чего, серьезно? — покосился на меня Коля, мой напарник.
— А как же? Вчера же договорились.
— Ну, вчера... это так, поговорили.
Я обвел взглядом остальных. Вчерашние «борцы за справедливость» теперь избегали моего взгляда.
— У меня семья, — пробормотал кто-то.
— Кредит висит...
— А вдруг не найду работу?
Страх. Вечный спутник раба. Он сильнее голода, сильнее усталости. Он съедает все - и гордость, и достоинство, и саму мысль, что можно жить иначе.
Старый Валера просто отвернулся.
Я понял всё еще до того, как меня вызвали в службу безопасности. Кто-то сдал.
Кабинет. Чистый стол, человек в строгом пиджаке. Улыбка без тепла. "Увольняйся по-хорошему".
— Мы ценим твою работу, — говорит он. — Но, понимаешь, коллектив должен быть дружным. А ты… как бы это сказать… вносишь разлад.
— Я ничего не делал, — вру я, хотя знаю, что уже всё решено.
— Ну, мы же взрослые люди, — его голос становится жестче. — Может, лучше по-хорошему? По собственному?
Я смотрю в окно. Там — цех, дым, люди в робах. Они уже не смотрят в эту сторону. Кто-то из них сдал. Кто-то испугался.
— Хорошо, — говорю я.
На улице — все тот же ржавый рассвет. Все те же алкаши у киоска. Все те же «гости» на ведрах. Только теперь у меня нет работы. Коммуналку платить нечем. Хлеб - на последние. А впереди - только бесконечная очередь в центр занятости, где скажут: "Ваша профессия больше не востребована". Как будто я что-то другое умею. Как будто у меня был выбор.
А завтра будет то же самое. Просто без меня. Новые люди придут на мое место. Молодые, здоровые, голодные. Они тоже будут мечтать об иномарках. Они тоже будут молчать, когда зарплату снова урежут. И когда-нибудь один из них предложит всем уволиться. И его тоже выгонят. Потому что система идеальна. Потому что рабы сами себя охраняют.
Я иду по улице. Мимо киоска, где торгуют "разливнухой". Мимо алкашей в подъездах. Мимо ржавых "ведер" с гастарбайтерами. Все как всегда. Все как должно быть. В этом мире есть место всему - кроме справедливости. Кроме надежды. Кроме выхода.
Остается только ждать. Ждать, когда тело сдаст. Когда легкие откажут. Когда сердце остановится. И тогда - может быть - я наконец отдохну.
Вот такие дела. Всем спасибо.