Кабинет Аркадия Петровича Волкова был его крепостью и его же храмом. Стены, от пола до потолка заставленные стеллажами с фолиантами, пахли пылью веков, старой кожей и едва уловимой ноткой ванили — так пахнет ветхая, но любимая бумага. Аркадию Петровичу было шестьдесят два, из которых сорок он посвятил истории и лингвистике, специализируясь на древнерусских текстах. Для него тускло-коричневый свиток бересты был куда интереснее любого современного бестселлера.
За окном моросил октябрьский дождь, барабаня по подоконнику меланхоличный джазовый ритм. В кабинете же царил уютный полумрак, нарушаемый лишь светом настольной лампы, выхватывавшей из темноты руки Аркадия Петровича и очередной артефакт — небольшой, плотно скрученный кусочек березовой коры, найденный этим летом на Неревском раскопе в Новгороде.
— Ну что там, Аркадий Петрович? — раздался молодой голос. Марина, его аспирантка, девушка с живыми, любопытными глазами, принесла ему чашку дымящегося чая. — Опять кто-то кому-то должен три гривны и обещает «пояти за ся» дочку?
Аркадий Петрович усмехнулся, не отрывая взгляда от грамоты, которую он аккуратно разворачивал пинцетом под увеличительным стеклом.
— Почти, Мариночка, почти. Стандартный набор новгородского быта XII века. Вот, смотри: «От Луки, сына Микулы, к Степану, брату моему…». Начало классическое. Сейчас, думаю, пойдет жалоба на тиуна или на соседа, что межу перепахал. Они веками не меняются, люди-то.
Он медленно, буква за буквой, процарапанной на податливой коре, вчитывался в текст. Его брови, густые и седые, поползли вверх. Он снял очки, протер их замшевой тряпочкой, надел снова и наклонился еще ниже.
— Странно… — пробормотал он.
— Что такое? — Марина пододвинула стул поближе. Ей всегда была интересна первая, живая реакция мэтра на текст, который молчал восемьсот лет.
— Он пишет:
«…и не о гривнах печалюсь, не о соли, что в цене поднялась, но о твари небесной, что покою не дает…».
Марина нахмурилась.
— «Тварь небесная»? Это метафора, наверное? Гроза, засуха? Или, может, комета? Помните, как в «Повести временных лет» описывали комету Галлея перед нашествием половцев? «Звезда превелика, хвостата, аки змий огненный». Люди всегда искали знамения на небе.
— Возможно, возможно, — задумчиво протянул Аркадий Петрович. — Но слог… Слог не метафорический. Он пишет как практичный купец, а не как летописец-монах. Дальше…
«…в нощи прошлой уволокла она корову мою лучшую, Зорьку. Не волк взял, не лиходей какой с ножом. С неба сошла, да и взяла».
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене.
— С неба? — переспросила Марина. — Может, какой-то фольклорный образ? Змей Горыныч? В Новгороде ведь тоже были свои предания.
— Змея он бы назвал змеем, — возразил Волков, снова впиваясь взглядом в текст. — Лука описывает это… событие… с пугающей точностью. Послушай:
«Аки не птица, ибо крыл не имеет. И не зверь, ибо следов на земле не оставляет. Стоит над хлевом в воздухе, а сама гудит, аки шмель огромный в бочке запертый. И свет из брюха ея бьет, ярче лучины, аки солнце в полдень, только холодный и белый».
Аркадий Петрович откинулся на спинку кресла. Его лицо, обычно выражавшее академическое спокойствие, было растерянным.
— Шмель в бочке… — повторила Марина шепотом. — Какое странное сравнение. Очень… техническое, вы не находите? Непоэтическое.
— Именно! — Волков стукнул костяшками пальцев по столу. — В этом и суть! Человек XII века, описывая нечто непонятное, пытается подобрать аналоги из своего мира. Гул мотора он сравнивает со шмелем. Яркий луч прожектора — с холодным солнцем. Он не пишет «демонское отродье» или «кара Господня». Он описывает явление. Как очевидец.
Он продолжил читать, и голос его становился все тише и напряженнее.
— «…и луч тот белый корову окутал, и поднялась она в воздух, мыча жалобно, аки лист осенний ветром влекомый. И скрылась в брюхе твари той. А после тварь та, мигнув светом трижды, ушла ввысь, к звездам, да так стремительно, что и глазом моргнуть не успел. И осталась лишь тишина да запах озона…». Нет, постой, тут не «озон». Слово… «…запах грозы после молнии».
Марина сидела не шелохнувшись. История, рассказанная купцом Лукой восемь столетий назад, оживала в тишине кабинета, и от нее по коже бежали мурашки. Это не было похоже на сказку. Это было похоже на протокол.
— Аркадий Петрович… это же…
— Я не знаю, что это, Мариночка, — прервал ее Волков. — Я знаю одно: этот Лука, сын Микулы, был до смерти напуган. И он был абсолютно трезв и в своем уме. Он пишет брату не для того, чтобы напугать, а чтобы спросить совета. Вот, финал письма.
Он прокашлялся и зачитал последние строки. Голос его дрогнул.
— «Брат Степан, молю тебя, ответь. Ты человек бывалый, в Царьграде был, и в землях немецких. Видал ли ты подобное? Что за гость такой в небесах наших поселился? Мы молимся Христу и Богородице, а они глядят на нас с икон. А эта тварь… она живая. Она забирает наше. И я думаю в страхе своем ночном: а что, ежели небо над нами не Божье, а чье-то еще? И мы для них — просто скотный двор, откуда можно взять, что приглянется? Как мне жить с мыслью этой, брат? Как скотину в поле выгонять, глядя на облака? Уж не черти ли это на котлах летают как батюшка говорил...».
Аркадий Петрович снял очки и устало потер переносицу. Древняя грамота лежала на столе, уже не просто как исторический документ, а как послание, полное экзистенциального ужаса, пробившегося сквозь толщу столетий.
— «Мы для них — просто скотный двор…», — тихо повторила Марина. — Боже мой…
— Вот тебе и философия от новгородского купца, — горько усмехнулся Волков. — Кант и Ницше еще даже не родились, а этот мужик, потеряв корову, дошел до самых страшных вопросов о месте человека во Вселенной. Он заглянул за край своего уютного мира с Богом, святыми и понятными правилами. И увидел там… пустоту. Или, что еще хуже, чужой, равнодушный взгляд.
Они долго молчали. Дождь за окном прекратился. На город опускался вечер, зажигались огни. Мир за окном был современным, понятным, освещенным электричеством, а не холодным светом из «брюха небесной твари». Но сейчас эта уверенность казалась хрупкой.
— Что вы будете с этим делать? — наконец спросила Марина.
Аркадий Петрович посмотрел на берестяной свиток. На маленьком, невзрачном кусочке коры был запечатлен крик души, свидетельство невозможного.
— Что я буду делать? — он вздохнул. — В официальной публикации я напишу: «Грамота №1142. Уникальный образец новгородского фольклора. Автор в метафорической форме описывает, вероятно, редкое атмосферное явление, повлекшее гибель скота. Использование образа „небесной твари“ свидетельствует о богатстве мифопоэтического мышления жителей Древнего Новгорода».
— То есть… вы скроете?
— А что я должен написать, Марина? Что в XII веке над Новгородом летал НЛО и похищал коров? Меня поднимут на смех в научном сообществе. Скажут, старик Волков на старости лет перечитал фантастики. История — это наука о том, что могло быть, исходя из наших знаний. А это… это не могло.
Он аккуратно, почти с нежностью, положил грамоту в специальный контейнер с контролируемой влажностью.
— Но для себя, — добавил он почти шепотом, — я буду знать. Я буду знать, что восемьсот лет назад купец Лука, сын Микулы, посмотрел на небо и его мир рухнул. И что человеческий страх перед неизведанным не меняется. Ни через сто, ни через тысячу лет.
— Аркадий Петрович, — аккуратно спросила Марина, — а как вы думаете, есть ОНИ?
— Они говоришь? — задумался старик, — наверняка кто-то или что-то есть, но вопрос в другом. Что им здесь надо и почему за столько лет они не показались человечеству. Вот главная загадка. Может они сюда как в музей или зоопарк летают, а может развлекаются...
В комнате создалось молчание.