Заимка Лыковых. Поздняя весна. Тайга только начинает пробуждаться от долгого зимнего сна. Воздух еще резок, но в нем уже чувствуется слабое тепло — обещание лета, которое здесь всегда короткое и капризное. У избы — несколько гряд, едва оттаявшая земля, которую Агафья и её отец Карп осторожно вскапывают под посев. Репа, горох, ячмень — скудный набор, но единственный, который они знали. Единственный, который считали чистым, угодным Богу.
Тишина. Лишь скрип двери, стук топора, далекий крик кукушки. Мир, в котором они жили, был незыблем десятилетиями. Но теперь его иногда нарушал грохот вертолетов — вестников того самого "блудного мира", от которого Лыковы бежали. Сегодня, однако, было тихо.
Агафья, худая, с лицом, изрезанным морщинами и загоревшим под северным солнцем, осторожно развязывает мешковину. Внутри — нечто чужое, незнакомое, почти пугающее: бугристые, землистые клубни. Картофель. Геологи, прилетавшие недавно, оставили его со словами: "Сажайте! Очень сытный! От голода спасет!"
Она берет один клубень. Холодный, тяжелый, чуждый. В памяти всплывают отцовские слова, выжженные в сознании с детства:
— Картоха, детушки... сие есть бесовское наваждение! Бесово яблоко! Помните, как гнали прадедов наших, истинных христиан, за отказ сажать сию скверну? Как в Сибирь ссылали, в могилы загоняли! Она — от мира сего, блудного, антихристова! Кто её сажает — душу губит!
Агафья вздрагивает, едва не роняя клубень. Обернувшись, она видит, как отец остановился и пристально смотрит на картошку. В его глазах — не только привычный религиозный ужас, но и нечто новое: голодный, жадный интерес.
— Батя... — тихо зовет она, словно боится, что небеса услышат. — Гляди... Привезли. Бесово яблоко. Как ты говаривал...
Карп медленно подходит. Его большая, грубая рука сжимает клубень, ощущая его вес, плотность. Живот предательски урчит — весна всегда была временем скудного пайка, когда прошлогодние запасы подходят к концу, а новый урожай еще не вырос.
— Сытная... — глухо произносит он, поворачивая картофелину на свет. — Геологи сказывали... Один куст — ведро родит. От голода спасет.
— Спасет? — Агафья всплескивает руками. — Да погубит! Душу погубит! Самих себя предали! Веригу на шею добровольную надели!
— А помрешь — души не будет, — упрямо отвечает Карп. Он бросает взгляд на тощие грядки с репой. — Репа... горох... хватит ли? Зима длинная, Агаша. Мать померла... Саввин, Наталья, Дмитрий померли... Нас двое. Силы моей... не вечной.
Тишина. Тяжелая, как камень. Тень отца — строгого хранителя древнего благочестия — кажется, витает над ними. Но тень голода, скрипящего костями в долгие зимние ночи, еще страшнее.
Агафья закрывает глаза. Перед ней — лица предков, их осуждение. Но она же видит и ослабевшего отца, пустые закрома, бескрайнюю тайгу, которая не прощает слабости.
— Нельзя, батя! — шепчет она, но в голосе уже нет прежней уверенности. — Грех смертный...
— А голод? — резко перебивает Карп. Его кулак сжимает картофелину так, что из-под ногтей выступает белая мякоть. — Голод — не грех? Умереть с пустым брюхом — угодно Богу?
Он замолкает, глядя ей прямо в глаза.
— Посадим... тайком. Вон там, за ручьем, в ложбинке. От избы далеко. От огорода... От глаза Божьего... подальше.
Последние слова он произносит так тихо, что их едва слышно, словно стыдится самой мысли.
Агафья содрогается. "Тайком? От глаза Божьего?" Это звучит еще страшнее! Но... голод. Но слабеющий отец.
— Господи... прости нас, окаянных... — крестится она, и в глазах стоят слезы — слезы страха, стыда и отчаяния. — Ладно... Сажай. Только... смотри, чтоб никто не видел! Ни зверь, ни птица... ни... ни Ангел Господень!
Это капитуляция. Перед голодом. Перед страхом. Перед соблазном сытости.
Через несколько дней они идут на цыпочках, как воры. В руках — мотыги и тот самый мешок с проклятыми клубнями. Место выбрали далекое — за холмом, у ледяного ручья, скрытое густым ельником. Земля здесь холодная, сырая, но Карп копает яростно, словно хочет зарыть не только картошку, но и собственный стыд.
— Быстрее, Агаша! — шипит он, озираясь по сторонам.
— Так и гонит, отец! — всхлипывает она, закапывая клубень дрожащими руками. — Совесть гонит! Отцы-деды гонят!
Каждый клубень кажется ей горячим углем. Каждая лунка — могилой для их старой веры.
— Готово... — наконец выдыхает Карп, вытирая пот. — Теперь... молчи. Как рыба. И молись... чтоб не прознал никто.
Они уходят, не оглядываясь, чувствуя себя предателями.
Лето проходит в страхе. Агафья украдкой ходит к тайной гряде, наблюдая, как из земли пробиваются странные, сочные стебли. Они кажутся ей слишком жирными, слишком "мирскими" по сравнению с тощей репой. Она молится, просит прощения, но... но следит за ростом.
И вот, поздней осенью, когда первые заморозки уже тронули землю, они снова приходят в ложбину. Карп ткнул мотыгой — и на свет выворачивается целая охапка крупных, грязных клубней!
— Мать честная! — ахает Агафья. — Их... сколько?! Из одной ямки?!
Карп копает дальше. Куст за кустом выдаёт невероятный урожай. Скоро на земле лежит целая гора — больше, чем они собирали репы и гороха за все лето!
— Ведро... — шепчет он, ошеломленный. — Правду сказывали... ведро с куста! Агаша, гляди! Еды! На зиму еды!
Агафья стоит, пораженная. В душе — борьба:
- Ужас и стыд: Они нарушили завет! Прикоснулись к запретному!
- Изумление: Эта земля... эта сытость! Откуда? Чудо? Но чудо ли от дьявола?
- Радость: Зима... она не будет такой страшной!
Она берет клубень. Тяжелый, полный жизни. "Бесовское яблоко... а спасти может..."
— Чудо... — невольно вырывается у нее. Но тут же она крестится: — Тьфу, тьфу, не сглазить! Не чудо... искушение!
Карп уже набивает мешок.
— Искушение или нет, Агаша, а жрать будем!
Вечером на печи булькает котелок. Непривычный запах вареной картошки смешивается с ароматом смолы и сушеных трав. На столе — горка очищенных, белоснежных, рассыпчатых клубней. Они светятся в свете лучины, как запретный плод.
Карп первым не выдерживает. Берет картофелину, разламывает пополам. Пар брызжет.
— За упокой душ наших... и за здравие животов, — произносит он с горьковатой усмешкой и отправляет кусок в рот.
Агафья замерла, следя за его лицом. Он жует медленно, потом глаза его расширяются.
— Агаша... — протягивает ей вторую половинку. — Ешь. Сла... сладкая. И... сытная. Очень.
Она берет крошечный кусочек. Теплота, крахмалистость, непривычный, но приятный вкус. Чувство сытости, почти забытое за годы голода, разливается по телу.
— Сытная... — повторяет она, изумленная. Ест еще. И плачет. Плачет от стыда. От облегчения. От страха перед будущим.
Карп накладывает себе вторую порцию.
— Сила... — кивает он. — Недаром блудный мир её сажает. Сила земная... А нам... нам выживать.
С тех пор картошка стала частью их жизни. Они сажают её — без неё не выжить. Но делают это с оглядкой, с внутренним страхом.
"Бесовское яблоко" спасло их от голода, но цена этому — вечный разлад в душе. Горечь "предательства" веры ради хлеба насущного.
Это история о выборе. Между догмой и жизнью. Между прошлым и будущим. Между страхом и надеждой в глухой таежной глуши.
И этот выбор они сделали.