Седой старик сидел у окна, где каждый день в полдень солнце касалось его рук, покрытых сетью морщин и узлов, как будто время само сплело на них узор. В руках он держал веревку — грубую, но мягкую, как память. Он плел макраме.
Раньше это делала она. Его жена. Мария. Она сидела на этом же стуле, смеялась, когда узел не получался, а потом, с лукавым блеском в глазах, показывала ему, как надо. Плетение было для неё медитацией, танцем пальцев, разговором с тишиной. Дом был полон её поделок: абажуры, подвески, кашпо с фиалками — всё дышало теплом её рук.
Когда она ушла — тихо, как будто просто вышла на минутку, — дом стал слишком тихим. Слишком пустым. Первые дни он просто сидел, глядя на её коробку с веревками, бобинами, ножницами. Потом взял в руки один клубок. Попробовал. Узел получился кривой. Он улыбнулся. «Вот так же начинала она», — подумал.
С тех пор каждый день — узел за узлом. Он учился. Повторял её схемы, находил старые записки с пометками: «для Люси, на день рождения», «сделать светлее — любит белое». Он плел, как будто говорил с ней. Каждый узел — слово. Каждая петля — воспоминание.
Однажды к нему пришла соседка. Увидела новую подвеску — сложную, с переплетениями, как ветви старого дерева.
— Красиво, — сказала она. — Вы так точно, как Мария.
Старик кивнул, не отрываясь от работы.
— Я не плету макраме, — тихо сказал он. — Я держу её за руку.
