Я никогда не думала, что буду рыться в чужом телефоне. Никогда. Двадцать лет брака — и ни разу такой мысли не возникало. Но в то утро...
В то утро что-то было не так с Алексеем.
Он вышел из душа, напевая. Напевая! Мой муж, который за последние пять лет едва ли произносил больше десяти слов за завтраком, вдруг напевал какую-то мелодию. И улыбался своему отражению в зеркале, поправляя волосы... Господи, когда он в последний раз так тщательно укладывал волосы?
— Лёш, — позвала я из кухни, — кофе готов.
— Минуточку, солнышко! — отозвался он, и я замерла с чашкой в руках.
Солнышко? Когда он в последний раз называл меня солнышком? Года три назад? Или четыре?..
Он спустился в безупречно отглаженной рубашке — той самой, голубой, которую я купила ему на день рождения, а он ни разу не надевал, говорил, что "слишком нарядная для работы". На запястье поблескивали новые часы.
— Новые часы? — спросила я, ставя перед ним тарелку с омлетом.
— А? Ах, да... — он машинально потёр запястье. — Старые сломались. Купил вчера по дороге домой.
Но я помнила его старые часы. Они работали прекрасно.
За завтраком он дважды взглянул на телефон и улыбнулся. Не мне — телефону. Улыбка была... другая. Какая-то тайная, счастливая. Я давно не видела на его лице такого выражения.
— У тебя сегодня что-то особенное? — осторожно поинтересовалась я.
— Обычный день, — он быстро допил кофе и поднялся. — Встреча с заказчиками, чертежи... Ты же знаешь.
Знала. Двадцать лет одно и то же. Но сегодня...
Он поцеловал меня в щёку — дежурно, быстро, уже думая о чём-то другом — и направился к двери. И тут его телефон, лежащий на столе, загорелся уведомлением.
Кристиночка ❤️: "Жду тебя, любимый..."
Мир качнулся.
— Алексей, — позвала я, но голос прозвучал странно, словно не мой. — Телефон забыл.
Он обернулся, и я увидела... Страх. На долю секунды, но я увидела. Он быстро взял телефон, сунул в карман.
— Спасибо, — пробормотал и вышел.
А я осталась стоять посреди кухни, держась за спинку стула. "Кристиночка" с сердечком. "Жду тебя, любимый".
Двадцать лет. Двадцать лет я была его любимой. Была же?..
...
Весь день я не могла найти себе места. На работе коллеги спрашивали, всё ли в порядке — я, видимо, выглядела странно. Как выглядит женщина, которая вдруг узнаёт, что её мир трещит по швам?
Может, я ошиблась, — твердила я себе. Может, это клиентка. Может, это чья-то жена пишет от имени мужа. Может, это...
Но в глубине души я знала. Знала.
Вечером Алексей вернулся поздно. Сказал, что задержался на объекте, показывал проект. Но от него пахло не строительной пылью — женскими духами. Лёгкими, цветочными. Не моими.
— Как дела? — спросил он рассеянно, листая почту.
— Нормально, — ответила я и подумала: а у тебя как дела, любимый? У тебя и твоей Кристиночки?
Мы поужинали молча. Он всё время поглядывал на телефон, лежащий экраном вниз рядом с тарелкой. Телефон периодически вибрировал — новые сообщения.
— Работа? — кивнула я на телефон.
— Ага, — он быстро убрал его в карман. — Заказчик переживает, звонит постоянно.
Какой заботливый заказчик, — подумала я. И как часто он пишет сердечки в деловой переписке.
После ужина Алексей ушёл в кабинет — "чертежи доделать". Я убрала посуду, загрузила стиральную машину, полила цветы... Обычные дела. Обычный вечер. Только вот внутри всё кричало.
В одиннадцать он принял душ и лёг спать. Я ещё час пролежала рядом, слушая его дыхание, и думала: когда? Когда всё изменилось? И почему я не заметила?
Он заснул быстро — видимо, день был тяжёлый. А может, просто счастливый. Счастливые люди спят хорошо.
А я лежала и смотрела в потолок.
В два ночи он тихо встал — сходить в туалет. И забыл телефон на тумбочке.
Я смотрела на этот светящийся прямоугольник и думала: не делай этого, Лена. Не надо. Повернись и засыпай. Утром всё будет как раньше.
Но я уже знала, что ничего не будет как раньше.
Я взяла телефон.
Пароль. Конечно, пароль. Какой может быть пароль?.. Дата нашей свадьбы? День рождения Артёма? Моя дата рождения?
Дата нашей свадьбы не подошла.
Мой день рождения — тоже.
А вот дата рождения Артёма... Сработала. Хотя бы сына он не забыл.
Последние сообщения.
Кристина ❤️: "Скучаю... когда увидимся?"
Алексей: "Завтра в обед. Как обычно."
Кристина ❤️: "Не могу ждать. Хочу тебя..."
Алексей: "И я тебя. Ты — мой воздух."
Дальше — фото.
Она. Красивая, ухоженная. Лет сорок. Блондинка. В постели, под простынёй, улыбается в камеру. Подпись: "Твоя".
Ещё сообщения. Много сообщений.
"Ты — моя жизнь, Алёша."
"С тобой я чувствую себя живой."
"Когда скажешь ей? Я не могу больше прятаться."
"Скоро, любимая. Нужно время."
"Я люблю тебя. Всем сердцем."
"И я тебя. Ты — единственная, кто понимает меня."
Единственная, кто понимает его.
Значит, я не понимаю. Двадцать лет — и я его не понимаю.
Я листала дальше. Ещё фото. Они вместе в ресторане. Он обнимает её, целует в висок. У него глаза... Боже мой, у него глаза такие счастливые. Когда он в последний раз так смотрел на меня?
"Салон красоты 'Кристалл', ул. Цветочная, 15" — написала она в одном из сообщений. — "Приходи, когда сможешь. Буду ждать."
Значит, владелица салона красоты. Успешная, независимая. Не то что я — банковский клерк, которая двадцать лет живёт в тени мужа-архитектора.
Ещё сообщения:
"Хочу быть с тобой всегда."
"Она не ценит тебя, Алёша. А я ценю."
"Ты заслуживаешь любви. Настоящей любви."
"С тобой я снова чувствую себя молодой."
А я старая, — поняла я. Я старая, скучная жена, которая не ценит и не любит по-настоящему.
В переписке были не только признания. Они обсуждали планы. Поездку к морю. Съёмную квартиру — "пока не разберёмся с разводом". Её сына — "Данька привыкнет, он у меня хороший мальчик".
Сына. У неё есть сын.
А у меня есть Артём. Мой Артём, который учится в другом городе и звонит каждые выходные. Что я ему скажу? "Извини, сынок, но папа нашёл себе новую семью"?
Я читала их переписку час. Может, больше. И с каждым сообщением понимала: это не роман на стороне. Это новая жизнь. Они планируют будущее. Без меня.
А я даже не знала.
Когда Алексей вернулся из ванной, я уже лежала, притворяясь спящей. Он аккуратно взял телефон, проверил — не было ли новых сообщений — и положил обратно.
А я лежала с закрытыми глазами и думала: что теперь? Закатить скандал? Плакать? Умолять остаться?
Но слёз не было.
Была только странная пустота внутри. И одна мысль, которая звучала всё громче и громче: она забрала мою жизнь. Мою семью. Моего мужа.
Мою семью.
И тогда я подумала: а что, если забрать её?
Утром Алексей встал в прекрасном настроении. Снова напевал. Снова тщательно укладывал волосы. Снова посматривал на телефон и улыбался.
— Какие планы на день? — спросила я, подавая ему кофе.
— Обычные. Объект, встречи...
— А что за салон красоты на Цветочной открылся? — как бы между делом спросила я. — "Кристалл", кажется? Подруги хвалят.
Он замер с чашкой у губ. Только на секунду, но я заметила.
— Не знаю, — ответил он. — Не обращал внимания.
— Может, схожу попробовать? — продолжила я. — Давно хотела что-то изменить во внешности.
— Зачем? — он быстро взглянул на меня. — Ты и так... хорошо выглядишь.
Хорошо. Не красиво, не прекрасно. Хорошо.
— Просто хочется перемен, — улыбнулась я.
И это была правда. Перемен я хотела как никогда.
После его ухода я долго стояла у окна, смотря, как он садится в машину. Как заводит мотор. Как уезжает к ней.
"Кристина. Владелица салона красоты. У неё есть сын".
Интересно... А какой он, этот сын? И что он думает о романе мамы с женатым мужчиной?
Я взяла телефон и нашла в интернете салон "Кристалл". Сайт красивый, стильный. Фото хозяйки — та самая блондинка из переписки, только в деловом костюме. Улыбка белозубая, уверенная.
"Кристина Володина, директор и основатель салона. Опыт работы — 15 лет. Индивидуальный подход к каждому клиенту".
Индивидуальный подход... Ну конечно.
Я записалась на процедуру. На завтра.
— Хочу что-то изменить, — сказала я администратору по телефону.
— Обязательно поможем! — весело ответила девушка. — Кристина Володина — мастер своего дела. Вы будете в восторге!
Будем посмотреть, — подумала я.
А вечером, когда Алексей вернулся домой с той же рассеянной улыбкой и запахом чужих духов, я сказала:
— Завтра схожу в новый салон красоты. Хочу попробовать что-то новое.
— Хорошо, — кивнул он, даже не поднимая глаз от телефона, который опять вибрировал сообщениями.
Хорошо.
Он даже не спросил, зачем мне это. Не поинтересовался, что я хочу изменить. Просто кивнул.
Двадцать лет назад он бы спросил. Двадцать лет назад ему было бы интересно.
А сейчас ему интересна только Кристиночка с сердечком.
Но ничего. Завтра я с ней познакомлюсь поближе.
И посмотрим, кто кого.
Салон "Кристалл"
Салон "Кристалл" встретил меня запахом дорогих кремов и тихой расслабляющей музыкой. Всё здесь кричало об успехе: мраморные столешницы, зеркала в золочёных рамах, свежие орхидеи в хрустальных вазах.
Вот где он проводит время, — подумала я, оглядываясь. Вот где она его ждёт.
— Елена Владимировна? — ко мне подошла девушка-администратор. — Кристина Володина освободилась, проходите, пожалуйста.
Сердце ёкнуло. Вот он, момент истины. Сейчас я увижу её вживую. Женщину, которая разрушила мою семью.
Она стояла спиной ко мне, что-то раскладывала на столике с инструментами. Высокая, стройная. Волосы цвета спелой пшеницы собраны в элегантный пучок. Белый халат сидел на ней как дизайнерское платье.
— Здравствуйте! — она обернулась, и я увидела то лицо, которое сотни раз мелькало в телефоне мужа.
Красивая. Очень красивая. Правильные черты, безупречный макияж, белоснежная улыбка. Лет сорок — сорок два, не больше. В её глазах была та уверенность, которая приходит только с успехом.
Понятно, — мысленно кивнула я. Конечно, он выбрал именно такую.
— Присаживайтесь, — Кристина указала на кресло перед большим зеркалом. — Расскажите, что вас беспокоит? Что хотели бы изменить?
Голос мелодичный, приятный. Такой голос легко слушать часами. Наверное, Алексей именно это и делает.
— Не знаю точно, — призналась я, садясь. — Просто чувствую, что пора что-то менять. Жизнь... застоялась как-то.
— О, я вас понимаю! — Кристина встала за моё кресло, изучая моё лицо в зеркале. — Женщине важно время от времени обновляться. Освежать образ, находить в себе что-то новое.
Её руки легко коснулись моих волос, и я невольно вздрогнула. Эти руки трогали моего мужа.
— У вас прекрасная кожа, — продолжала она, профессионально осматривая моё лицо. — И цвет волос очень красивый, натуральный. Но... — она наклонила голову, — мне кажется, вам не хватает... как бы это сказать... огня?
Огня. То самое слово, которое Алексей наверняка использовал, жалуясь ей на скучную жену.
— Огня? — переспросила я.
— Ну да! Искорки в глазах, внутреннего света. Знаете, иногда мы так погружаемся в рутину — работа, дом, семья — что забываем о себе. А потом просыпаемся и понимаем: где же я? Где та женщина, которая когда-то была?
Я смотрела на её отражение в зеркале и думала: ты рассказываешь мне о том, как важно не забывать о себе, а сама крадёшь чужих мужей.
— Вы замужем? — спросила Кристина, начиная массировать мне лицо каким-то кремом.
— Двадцать лет, — ответила я.
— Ого! — она присвистнула. — Это серьёзно. Дети есть?
— Сын. Двадцать лет. Учится в другом городе.
— Понятно, — кивнула Кристина. — Тяжёлый возраст. И для детей, и для родителей. У меня тоже сын, чуть постарше — двадцать четыре. Художник. Талантливый мальчик, но такой... неуверенный в себе.
Вот оно. Сын. Двадцать четыре года.
— Художник? — заинтересовалась я. — Как интересно! А что рисует?
— Всё подряд, — Кристина улыбнулась, и в её голосе появились тёплые нотки. — Пейзажи, портреты, абстракцию. Учился в художественном училище, сейчас в академии искусств заканчивает. Но он такой... мягкий. Боится себя показать, заявить о себе. Я всё время ему говорю: "Данька, ты талантливый, не прячься!" А он... застенчивый очень.
Данька. Значит, Даниил.
— А где можно посмотреть его работы? — спросила я, пока она делала мне какую-то маску.
— Ох, нигде особо, — вздохнула Кристина. — Вот в чём проблема. Он рисует дома, в своей комнате, складывает в папки. Иногда участвует в студенческих выставках, но это так... для галочки. А ведь талант нужно показывать миру!
— Может, ему просто нужна поддержка? — осторожно предположила я. — Кто-то, кто поверит в него?
— Да я-то верю! — Кристина всплеснула руками. — Я же мать! Но материнская поддержка — это одно, а вот когда посторонний человек оценит... Это совсем другое.
Посторонний человек... Интересно.
Пока она колдовала над моим лицом, мы разговаривали. Кристина оказалась болтливой — видимо, привыкла развлекать клиенток беседой. Я узнала, что салон она открыла пять лет назад, после развода. Что бывший муж "оказался никчёмным типом, который не ценил то, что имел". Что она "привыкла рассчитывать только на себя".
— Мужчины в нашем возрасте... — вздыхала она, нанося на моё лицо какую-то сыворотку. — Либо закомплексованные неудачники, либо женатики, которые ищут развлечений на стороне.
Вот как, — подумала я. Значит, ты знаешь, что он женат. И тебя это не останавливает.
— А вы сейчас одна? — спросила я.
Кристина помолчала, потом улыбнулась загадочно:
— Скажем так... в моей жизни есть один интересный мужчина. Но пока всё сложно.
Сложно. Потому что у этого интересного мужчины есть жена, которая пока не знает, что её заменили.
— Женатый? — угадала я.
Кристина засмеялась:
— Вы проницательная! Да, есть небольшая проблемка в виде... устаревших обязательств. Но знаете, иногда люди просто перерастают свои браки. Остаются в них по привычке, из жалости, из страха перед переменами. А потом встречают того, кто действительно их понимает...
Она говорила это с такой убеждённостью, что я едва не рассмеялась. Устаревшие обязательства! Двадцать лет брака — всего лишь устаревшие обязательства.
— А жена знает? — не удержалась я.
— Пока нет, — Кристина пожала плечами. — Но он обязательно скажет. Просто ждёт подходящего момента. Не хочет делать больно... Он очень деликатный человек.
Деликатный. Мой муж, который полгода водит меня за нос, — деликатный.
— И вы не переживаете? Что она может... плохо отреагировать?
— А как она может отреагировать? — Кристина смыла с моего лица маску и начала наносить увлажняющий крем. — Ну поплачет, конечно. Покричит. Но в итоге поймёт, что это к лучшему. Зачем держать мужчину, который любит другую? Это же неблагородно.
Неблагородно. Держать собственного мужа — неблагородно.
— Вы правы, — согласилась я. — Зачем держать того, кто хочет уйти?
— Вот именно! — обрадовалась Кристина. — Я всегда говорю: если мужчина изменяет, значит, в браке что-то не так. Значит, его там не ценят, не понимают, не дают ему того, что он ищет.
Не дают того, что он ищет... А что он ищет, интересно? Молодое тело? Восхищение? Ощущение собственной значимости?
— А ваш сын как относится к... ситуации? — спросила я.
— Данька? — Кристина задумалась. — Он вообще мало интересуется моей личной жизнью. Живёт в своём мире — краски, кисти, мольберты. Но я думаю, он будет рад, если я буду счастлива.
Будет рад... Или будет в шоке, узнав, что мама крутит роман с женатым мужчиной?
Процедура подходила к концу. Кристина делала мне лёгкий макияж, подчёркивая глаза и губы.
— Вот теперь совсем другое дело! — довольно сказала она, поворачивая моё кресло к зеркалу. — Посмотрите на себя!
Я посмотрела. В зеркале была я, но... другая. Свежая, отдохнувшая, с искоркой в глазах.
— Вам идёт, — кивнула Кристина. — Знаете, что вам нужно? Чаще баловать себя. Ходить в театры, встречаться с интересными людьми, открывать что-то новое. Жизнь не должна состоять только из работы и дома.
Встречаться с интересными людьми... А что, если начать с её сына?
— Спасибо, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Вы правы насчёт перемен. Пора что-то менять в жизни.
— Обязательно! — Кристина проводила меня к администратору. — И приходите ещё. Через две недели повторим процедуру?
— Непременно, — улыбнулась я. — А скажите... ваш сын случайно не участвует в каких-нибудь выставках? Я интересуюсь искусством.
— Участвует иногда, — Кристина оживилась. — А что, правда интересуетесь? Знаете, на следующей неделе в галерее "Современник" будет небольшая студенческая выставка. Данька там несколько работ представляет. Если хотите, могу дать адрес...
— С удовольствием!
Она продиктовала мне адрес галереи и время открытия выставки. Я записала в телефон, чувствуя, как внутри что-то ликующе поёт.
Данька. Двадцать четыре года. Художник. Неуверенный в себе. Живёт с мамой. Ищет признания и поддержки.
Идеальная мишень.
Выходя из салона, я обернулась. Кристина стояла у окна и махала мне рукой. Красивая, успешная, довольная собой женщина, которая считает себя вправе забирать чужих мужей.
"Устаревшие обязательства," — повторила я про себя её слова. "Зачем держать мужчину, который любит другую?"
Что ж, посмотрим, как тебе понравится, когда твоего мальчика начнёт "держать" чужая женщина.
...
Дома я долго стояла перед зеркалом в спальне, разглядывая своё обновлённое отражение. Кристина была права — я выглядела по-другому. Моложе. Привлекательнее.
Хватит ли этого, чтобы соблазнить двадцатичетырёхлетнего художника?
Вечером вернулся Алексей. Увидев меня, остановился как вкопанный.
— Ты... — он моргнул несколько раз. — Ты была в салоне?
— Ты же видишь, — улыбнулась я, поворачиваясь к нему. — Как тебе?
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Очень... хорошо.
Но в его глазах я увидела не восхищение. Беспокойство. Как будто он понял: что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки.
— В каком салоне была? — спросил он, стараясь говорить небрежно.
— "Кристалл", — ответила я, внимательно наблюдая за его лицом. — На Цветочной. Очень хороший салон. И мастер замечательная — Кристина... как её там... Володина, кажется.
Алексей побледнел. Буквально на глазах.
— А-а, — пробормотал он. — Понятно.
— Ты её знаешь? — невинно поинтересовалась я.
— Нет, — быстро ответил он. — То есть... слышал что-то. Не помню где.
Врёшь, — подумала я, глядя, как он нервно теребит телефон в кармане. Ещё как знаешь.
За ужином Алексей несколько раз украдкой глядел на меня. Я видела, как он пытается понять: случайно ли я попала именно в тот салон? Или...?
А я ела борщ и думала о завтрашнем дне. О галерее "Современник". О молодом художнике по имени Даниил, который ищет признания.
Ничего, Данька, — мысленно обратилась я к незнакомому ещё юноше. Признание ты получишь. Даже больше, чем рассчитывал.
После ужина, когда Алексей ушёл в душ, я взяла ноутбук и нашла информацию о галерее "Современник". Небольшое частное пространство, где молодые художники показывают свои работы. Завтра в шесть вечера — открытие выставки "Новые имена".
Одним из новых имён будет Даниил Володин.
Я посмотрела на себя в чёрном экране ноутбука. Лицо было спокойным, почти безмятежным.
Странно, — подумала я. Ещё вчера я была обычной женой, которая печёт блины по воскресеньям и покупает мужу носки. А сегодня планирую месть.
И знаете что? Это не страшно. Это... захватывающе.
Из ванной донёсся звук работающего душа. Алексей, наверное, стоит под горячими струями и думает: узнала ли я? Подозреваю ли что-то? Или это просто совпадение?
Не волнуйся, любимый, — мысленно сказала я ему. Пока не узнала. Пока.
Но завтра... Завтра я познакомлюсь с сыном твоей Кристиночки. И тогда посмотрим, кто кого будет держать за "устаревшие обязательства".
Встреча с жертвой
Галерея "Современник" оказалась крохотным пространством в подвале старого особняка. Узкая лестница вниз, приглушённый свет, белые стены, на которых висели картины молодых художников. Людей было немного — человек двадцать, не больше. В основном такие же молодые, как и авторы работ.
Я специально пришла чуть позже назначенного времени. Хотела, чтобы все уже собрались, чтобы можно было спокойно осмотреться и найти его.
Его.
Даниил Володин. Сын Кристины. Мой будущий... что? Любовник? Орудие мести?
Я не знала точно, как он выглядит, но представляла примерно: двадцать четыре года, художник, неуверенный в себе, живёт с мамой... Наверное, худощавый, бледный, в джинсах и свитере, с растрёпанными волосами и мечтательными глазами.
Я ошиблась.
Он стоял рядом с тремя своими картинами у дальней стены, и я узнала его сразу — по тому, как он нервно теребил рукав куртки, по тому, как неловко переминался с ноги на ногу, когда к нему подходили люди. Но внешне он был совсем не таким, как я ожидала.
Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы, слегка вьющиеся, аккуратно пострижены. Красивое лицо с правильными чертами — явно пошёл в мать. Одет просто, но со вкусом: тёмные джинсы, серая рубашка, чёрная кожаная куртка.
Господи, — подумала я, рассматривая его издалека. Да он красавец! С такой внешностью можно покорить полгорода, а он прячется в мамином салоне и боится показать свои картины.
Я подошла к его работам, делая вид, что внимательно их изучаю.
Пейзаж маслом — осенний лес, солнце пробивается сквозь жёлтую листву. Портрет девушки — незнакомой, с грустными глазами и полуулыбкой. И...
И третья картина заставила меня замереть.
Женщина в постели. Обнажённая спина, волосы рассыпаны по подушке. Лицо не видно, но поза... Интимная, доверчивая, беззащитная. И в то же время — невероятно чувственная.
Кто эта женщина? — подумала я. У него есть девушка? Или это плод фантазии?
— Вам нравится? — тихий голос рядом заставил меня вздрогнуть.
Я обернулась. Даниил стоял в полушаге от меня, смотрел на свою картину с каким-то болезненным выражением лица.
— Очень, — честно ответила я. — Это... сильно.
Он покраснел. Буквально покраснел, как мальчишка.
— Спасибо, — пробормотал. — Я... я не был уверен, стоит ли её выставлять. Слишком... личное, наверное.
— А разве искусство не должно быть личным? — спросила я, поворачиваясь к нему лицом.
Он поднял глаза, и я увидела: серые, с длинными тёмными ресницами. Красивые глаза. Но в них была такая неуверенность, такая потребность в одобрении, что стало почти жаль его.
Почти.
— Должно, конечно, — согласился он. — Просто... не все это понимают. Многие считают, что искусство должно быть... ну, красивое. Приятное глазу.
— А ваша картина разве некрасивая?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Мама говорит, что слишком... откровенная. Что люди могут неправильно понять.
Мама. Конечно. Кристина контролирует даже его творчество.
— А вы что думаете? — спросила я.
— Я думаю... — он замолчал, подбирая слова. — Я думаю, что это честно. Знаете, когда рисуешь человека... особенно женщину... ты должен видеть не только внешность. Ты должен видеть душу. А душа иногда бывает... уязвимой.
Уязвимой. Как точно он подобрал слово.
— У вас есть опыт рисования... таких портретов? — осторожно спросила я.
Он снова покраснел:
— Нет. То есть... с натуры — нет. Это скорее... образ. Собирательный.
Образ. Значит, фантазия. У красивого двадцатичетырёхлетнего мужчины нет опыта близости с женщинами. Интересно.
— А другие работы?
Мы перешли к пейзажу. Даниил рассказывал о том, как писал этот лес, как ждал нужного освещения, как три раза приезжал на одно и то же место в разное время дня.
Говорил он тихо, но увлечённо. Когда речь заходила о живописи, он преображался — исчезали скованность и неуверенность. Появлялись огонь в глазах и страсть в голосе.
Страсть, — отметила я про себя. Значит, способен на страсть. Просто нужен правильный стимул.
— А портрет? — кивнула я на картину с девушкой.
— Это... подруга, — он отвёл глаза. — Бывшая подруга. Расстались полгода назад.
— Она позировала?
— Не совсем. Я рисовал её по памяти. После... после того, как мы расстались.
В его голосе прозвучала боль. Свежая, ещё не зажившая.
Вот оно, — подумала я. Недавний разрыв. Раненое сердце. Он всё ещё не оправился.
— Болезненный разрыв? — сочувственно спросила я.
— Она сказала, что я... что я слишком мягкий, — признался Даниил, глядя на свою картину. — Что ей нужен мужчина, а не мальчик, который прячется за мамину юбку.
Вот как. Девушка была права — он действительно слишком зависим от матери. И болезненно это переживает.
— Жестоко, — покачала я головой.
— Но справедливо, — грустно улыбнулся он. — Наверное, она права. Мне двадцать четыре, а я всё ещё живу с мамой, боюсь принимать самостоятельные решения, прошу разрешения на каждый шаг...
— А почему не попробовать изменить это? — спросила я.
Он посмотрел на меня удивлённо:
— Как?
— Ну... начать с малого. Например, переехать. Снять своё жильё.
— Мама будет против, — автоматически ответил он. — Она считает, что я ещё не готов к самостоятельной жизни. И потом, деньги...
— А вы работаете?
— Подрабатываю иногда. Портреты на заказ, оформление витрин... Но это нерегулярно.
— Понятно, — кивнула я. — А о своём творчестве мечтаете? О признании?
Глаза его загорелись:
— Конечно! Хочу, чтобы мои работы увидели. Чтобы они кому-то что-то сказали. Но для этого нужно участвовать в серьёзных выставках, подавать заявки в галереи... А я боюсь отказов.
— Все боятся отказов, — сказала я. — Но без риска нет результата.
Он внимательно посмотрел на меня:
— А вы... простите, я не представился. Даниил.
— Елена, — улыбнулась я, протягивая руку.
Его ладонь была тёплой и чуть влажной от волнения.
— Елена, — повторил он. — А вы... профессионально связаны с искусством?
— Нет, — покачала я головой. — Просто любительница. Но у меня есть друзья в этой сфере. Знаете, иногда талантливым художникам просто не хватает... как это сказать... поддержки. Человека, который поверит в них.
— Поддержки, — эхом повторил Даниил.
— Да. Кого-то, кто поможет составить заявки, найти подходящие конкурсы и выставки, познакомит с нужными людьми...
Я видела, как в его глазах загорается надежда. Осторожная, боязливая, но уже вполне реальная.
— Такие люди... существуют? — спросил он.
— Конечно. Меценаты, покровители искусств... Просто нужно знать, где искать.
Мы проговорили ещё минут двадцать. Я расспрашивала его о планах, о мечтах, о том, что он хотел бы изменить в своей жизни. Он отвечал всё более охотно, оживляясь. Видимо, давно не встречал человека, который искренне интересовался бы его творчеством.
Искренне, — усмехнулась я про себя. Если бы ты знал, Данечка, как искренне я интересуюсь твоей жизнью...
— А где вы учились? — спросил он в какой-то момент.
— Филфак, — ответила я. — Давно это было. А сейчас работаю в банке.
— В банке? — он удивился. — И при этом интересуетесь искусством?
— Удивительно, правда? — рассмеялась я. — Но знаете, работа — это не вся жизнь. У каждого должны быть увлечения, которые питают душу.
— Да, — согласился он. — Только мне кажется, что с возрастом становится всё сложнее находить время для души.
С возрастом. Он считает меня пожилой. Что ж, в его двадцать четыре мои тридцать восемь наверняка кажутся солидным возрастом.
— А сколько вам лет, если не секрет? — спросил он.
— Тридцать восемь.
— Правда? — он искренне удивился. — А выглядите моложе. И... совсем не как банковская служащая.
— А как?
— Не знаю, — он смутился. — По-другому. Интереснее. Живее.
Живее. После вчерашнего похода к его маме я действительно чувствовала себя более живой.
— Спасибо, — улыбнулась я. — А знаете что? Я серьёзно подумаю над тем, чтобы помочь вам с продвижением ваших работ. У меня есть знакомые...
— Правда? — в его голосе прозвучала такая надежда, что мне стало почти неловко.
Почти.
— Правда. Но сначала мне нужно лучше познакомиться с вашим творчеством. Посмотреть другие работы, понять стиль, направление...
— У меня дома много работ! — он заговорил быстрее, взволнованно. — Могу показать, если хотите. То есть... если у вас есть время...
Попался, — подумала я, но вслух сказала:
— С удовольствием. Когда вам удобно?
— Хоть завтра! — выпалил он и тут же смутился. — То есть... когда вам удобно, конечно.
— Завтра как раз хорошо, — кивнула я. — Во второй половине дня свободна.
Мы обменялись телефонами. Он продиктовал адрес — оказалось, живёт недалеко от центра, в старом доме сталинской постройки.
— Только... — он запнулся. — Мама обычно дома бывает. Она работает в салоне красоты, но по вечерам...
— А днём её нет? — уточнила я.
— Днём нет. Салон работает до восьми.
Отлично.
— Тогда приду часа в три. Подойдёт?
— Конечно! — он просиял. — Я... я очень рад. Спасибо, что согласились.
Не благодари раньше времени, — мысленно сказала я ему.
Мы попрощались. Он ещё долго стоял и смотрел мне вслед, а я чувствовала его взгляд между лопаток.
Этап первый пройден, — подумала я, поднимаясь по лестнице из галереи на улицу. Контакт установлен. Интерес пробужден. Завтра — этап второй.
На улице было прохладно. Октябрьский вечер, первые заморозки. Я шла по пустынной улице и думала о том, что произошло.
Даниил оказался не таким, как я ожидала. Более привлекательным внешне — и более уязвимым внутренне. Недавний болезненный разрыв с девушкой. Комплексы по поводу зависимости от матери. Отчаянная потребность в признании и поддержке.
Идеальная жертва, — честно призналась я себе. Он сам идёт в руки.
И всё же что-то внутри меня дрогнуло, когда я увидела, как загораются его глаза при разговоре о живописи. Как он мечтательно говорит о будущих выставках. Как доверчиво смотрит на меня, женщину, которая обещает помочь ему осуществить мечты.
Он хороший, — подумала я. Наивный, но хороший. Талантливый. Не заслуживает того, что я собираюсь с ним сделать.
Но его мать заслуживает.
Дома меня ждал Алексей. Сидел в гостиной, смотрел новости. При моём появлении обернулся:
— Где была?
— На выставке, — ответила я, снимая куртку.
— Какой выставке?
— Молодых художников. В галерее "Современник".
Он нахмурился:
— С каких пор ты интересуешься живописью?
— А с каких пор ты интересуешься, где я провожу время? — парировала я.
Он замолчал. Мы оба понимали, что произносим какой-то новый для нас диалог. Раньше он никогда не спрашивал, где я была. А я никогда не отвечала вопросом на вопрос.
— Интересная выставка была? — спросил он после паузы.
— Очень, — улыбнулась я. — Познакомилась с одним молодым художником. Талантливый мальчик. Даниил зовут.
Я внимательно наблюдала за его лицом. Но он не отреагировал — видимо, Кристина не рассказывала ему подробности о сыне.
— Ну и хорошо, — кивнул Алексей. — Тебе нужны... хобби.
Хобби. Если бы он знал, каким хобби я собираюсь заняться.
— Да, — согласилась я. — Мне определённо нужны новые увлечения.
Вечером, когда Алексей ушёл в душ, я достала телефон и посмотрела на записанный номер Даниила.
Завтра в три дня, — напомнила я себе. Второй этап операции.
И вдруг поймала себя на мысли: а если он мне понравится? Не как объект мести, а просто... как мужчина?
Эта мысль была неожиданной и неприятной.
Не должен понравиться, — строго сказала я себе. Это работа. Холодная, расчётливая работа.
Месть не терпит сантиментов.
Но когда я засыпала, перед глазами стояло его лицо — молодое, открытое, с доверчивыми серыми глазами.
Завтра, — подумала я. Завтра увидим, на что я способна.
В гостях у Данила
Старый сталинский дом на улице Горького выглядел солидно и немного обшарпанно — как большинство зданий той эпохи. Высокие потолки, широкие лестницы, массивные двери. Я поднялась на четвёртый этаж и нашла нужную квартиру.
Володины.
Даниил открыл дверь почти сразу — видимо, ждал у окна. Он переоделся после вчерашнего: светлые джинсы, тёмно-синий свитер, волосы слегка взъерошены. И то же самое выражение радостного волнения на лице.
— Елена! — он явно обрадовался моему появлению. — Проходите, пожалуйста!
Квартира была большой — четырёхкомнатной, с анфиладой комнат и старинными интерьерами. Высокие окна, лепнина на потолках, паркетные полы. Но обставлена... по-женски. Много текстиля, мягких подушек, живых цветов. Всё очень уютно, но как-то... приторно.
Мамочкина квартира, — подумала я. Здесь всё пропитано её присутствием.
— Кофе? Чай? — суетился Даниил, помогая мне раздеться. — У меня есть отличный кофе, мама привезла из Италии...
— Кофе, спасибо, — кивнула я, оглядываясь.
Фотографии. Повсюду фотографии — на комоде, на полках, на стенах. Кристина с маленьким Данилой. Кристина с подростком Данилой. Кристина с уже взрослым сыном. Они обнимаются, смеются, целуются в щёки. Она держит его за руку, как маленького.
Боже мой, — поразилась я. Да она же его не отпускает ни на шаг! Как он вообще умудрился завести девушку?
— Мама очень любит фотографировать, — смущённо объяснил Даниил, заметив мой взгляд. — Говорит, нужно сохранять моменты...
— Она фотограф?
— Нет, просто... увлекается. — Он прошёл на кухню ставить кофе. — А хотите, сначала покажу мастерскую?
Мастерская. Интересно посмотреть, где он творит.
Он провёл меня в самую дальнюю комнату. Здесь пахло красками и скипидаром, у окна стоял мольберт, вдоль стен — стеллажи с кистями, тюбиками, растворителями. На полках — десятки холстов.
— Вот, — он развёл руками. — Моя берлога.
Я подошла к стеллажам. Работ действительно много. Пейзажи, натюрморты, портреты... И опять — несколько картин с обнажёнными женщинами. Но все — явно с фотографий или по воображению.
— Вы плодовитый художник, — заметила я, разглядывая одну из работ.
— Мама говорит, что слишком плодовитый, — вздохнул он. — Что нужно писать меньше, но лучше. Что я разбрасываюсь...
Опять мама. Я обернулась к нему:
— А вы что думаете?
— Я думаю... — он замолчал, подбирая слова. — Я думаю, что нужно писать, когда хочется писать. Когда внутри что-то рвётся наружу. А потом уже думать, хорошо получилось или плохо.
— Правильно думаете, — кивнула я. — Творчество — это поток. Его нельзя дозировать.
Глаза его загорелись:
— Да! Именно так! Но мама не понимает... Она считает, что искусство — это бизнес. Что нужно рассчитывать каждый шаг, изучать рынок, подстраиваться под спрос...
— А вы не согласны?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, она и права. Она же успешная, у неё свой бизнес... А я всё ещё живу у неё на шее.
Вот оно. Чувство вины за то, что не оправдывает маминых ожиданий.
— Данил, — сказала я, поворачиваясь к нему. — А можно задать личный вопрос?
— Конечно.
— Вы действительно хотите стать известным художником? Или это мамина мечта?
Он застыл с кистью в руке, которую машинально взял со стола.
— Я... — начал он и замолчал. Потом опустился на табурет у мольберта. — Знаете, я иногда сам не понимаю, где заканчиваются мои желания и начинаются её.
Честный ответ. Очень честный.
— Она многого для меня сделала, — продолжил он. — Папа ушёл, когда мне было восемь. Мама одна меня растила, работала на двух работах, отдавала последние деньги на художественную школу... Как я могу её подводить?
— А если ваш путь — не тот, которого она ждёт?
— Тогда... — он поднял на меня глаза. — Тогда я плохой сын.
Вот оно. Классическая эмоциональная зависимость. Мать воспитала его в убеждении, что её любовь нужно заслуживать. Что он должен оправдывать её жертвы.
— А что если я скажу, что вы — талантливый художник, но совершенно несчастный человек? — спросила я, садясь на край стола.
Он вздрогнул:
— Откуда вы знаете?
— Видно. По глазам. По тому, как вы говорите о своей жизни. — Я наклонилась к нему. — Данил, когда вы в последний раз делали что-то только потому, что хотели этого? Не потому, что так правильно, не потому, что мама одобрит, а просто потому, что душа просила?
Он долго молчал. Потом тихо сказал:
— Не помню.
— И это не кажется вам странным? Вам двадцать четыре года, а вы не помните, когда последний раз следовали своим желаниям.
— А что плохого в том, чтобы слушать мудрого человека? — защищался он. — Мама прожила больше, она знает жизнь...
— Она знает свою жизнь, — поправила я. — А вашу должны знать вы.
С кухни донёсся свист чайника. Даниил вскочил:
— Кофе! Совсем забыл!
Он убежал на кухню, а я осталась одна в его мастерской. Подошла к окну — отсюда был виден двор, детская площадка, старые тополя. Обычный московский пейзаж.
А что, если он действительно талантлив? — подумала я, оглядывая его работы. Что, если я разрушу не просто жизнь маминого сыночка, а будущего великого художника?
Но тут же одёрнула себя: не моя забота. Его мать разрушила мою семью. Теперь очередь за мной.
Даниил вернулся с подносом — кофе, печенье, конфеты.
— Вы не рассказали, что за друзья у вас в художественных кругах, — сказал он, ставя поднос на стол.
— Разные, — уклончиво ответила я. — Галеристы, коллекционеры, критики... В основном через работу знакомства завязываются. В банке много обеспеченных клиентов, которые покупают искусство.
Ложь, конечно. Но звучит правдоподобно.
— И они могли бы... посмотреть мои работы?
— Возможно. Но сначала нужно понять, готовы ли вы к серьёзной работе.
— В каком смысле?
Я отпила кофе, размышляя, как лучше сформулировать.
— Серьёзное искусство требует серьёзного отношения к себе, — наконец сказала я. — Вы не можете одновременно быть художником и маминым сыночком. В определённый момент нужно выбирать.
Он побледнел:
— Вы хотите сказать, что я должен бросить маму?
— Я хочу сказать, что вы должны начать жить своей жизнью. — Я поставила чашку и посмотрела ему в глаза. — Данил, у вас есть собственные деньги?
— Немного...
— Хватит снять небольшую квартиру?
— Наверное... Если найти что-то недорогое...
— А смелости хватит?
Он помолчал. Потом тихо спросил:
— А если я не справлюсь? Если окажется, что мама права, и я действительно не готов к самостоятельности?
— Тогда вы вернётесь. — Я пожала плечами. — Но по крайней мере будете знать наверняка.
— Она не поймёт, — покачал он головой. — Она скажет, что я неблагодарный...
— А вы неблагодарный?
— Нет! — он вскочил с табурета. — Я люблю её! Я хочу, чтобы она мной гордилась! Но я... я хочу дышать, понимаете? Хочу принимать собственные решения, совершать собственные ошибки...
Вот он, прорыв. Первая трещина в системе маминого контроля.
— Тогда почему не попробовать? — мягко спросила я.
— Боюсь, — честно признался он.
— Чего именно?
— Всего. Одиночества. Неудач. Того, что окажусь никому не нужен...
Я встала и подошла к нему. Положила руку ему на плечо:
— Данил, поверьте мне — вы нужны. Ваше искусство нужно. Просто нужно найти тех, кто это поймёт.
Он посмотрел на меня снизу вверх — он сидел, я стояла рядом — и в его глазах было столько надежды и благодарности, что я едва не отступила.
Он доверяет мне, — поняла я. Полностью доверяет.
— Вы... вы правда думаете, что я могу?..
— Могу что?
— Стать настоящим художником. Не мамочкиным сыночком, который рисует красивые картиночки для туристов, а настоящим...
Я присела рядом с ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне:
— Данил, я знаю настоящих художников. И вы — один из них. У вас есть видение, есть техника, есть душа. Не хватает только одного — веры в себя.
— Откуда вы это знаете? — тихо спросил он. — Мы же только вчера познакомились...
— Иногда одного взгляда достаточно, чтобы понять человека, — ответила я, не отводя глаз.
Мы сидели очень близко. Я чувствовала запах его кожи — чистый, немного нервный. Видела, как дрожат его ресницы. Как он сглатывает, пытаясь справиться с волнением.
Сейчас, — подумала я. Сейчас или никогда.
— Данил, — позвала я очень тихо.
— Да?
— Можно вас поцеловать?
Он замер. Буквально замер, как статуя. Глаза расширились, губы приоткрылись.
— Я... — прохрипел он. — Я не...
— Не думайте, — прошептала я, приближаясь к его лицу. — Просто почувствуйте.
Я коснулась губами его губ. Лёгко, осторожно. Он не отстранился, но и не ответил — просто замер в оцепенении.
Тогда я углубила поцелуй.
И тут что-то произошло. Он вдруг обхватил меня за плечи и притянул к себе, отвечая на поцелуй с такой страстью, что я ахнула. Словно прорвало плотину, и все его подавленные желания хлынули наружу.
Мы целовались долго, жадно. Он целовал меня, как утопающий хватается за спасательный круг. А я отвечала, чувствуя, как что-то тёплое и опасное шевелится у меня в груди.
Это не то, — пронеслось в голове. Это совсем не то, что я планировала.
Я планировала холодное соблазнение. Расчётливую игру. А получалось... что-то другое.
Наконец мы оторвались друг от друга. Данил смотрел на меня широко открытыми глазами, тяжело дыша.
— Я... — начал он.
— Тише, — я приложила палец к его губам. — Не нужно ничего говорить.
— Но вы... вы замужем...
Ах да. Обручальное кольцо. Я машинально коснулась его пальцем.
— Это сложно, — сказала я. — Очень сложно.
— Я не хочу... — он запнулся. — Я не хочу причинять вам вред.
Мне? Господи, да ему причиню вред я! А он беспокоится обо мне.
— Данил, — сказала я, вставая. — Мне нужно идти.
— Но...
— Мне нужно подумать. О вас. О нас. О том, что происходит.
Он тоже встал, протянул руку, но не решился коснуться:
— Увидимся ещё?
— Не знаю, — честно ответила я. — Это... неправильно.
— Тогда почему вы меня поцеловали?
Хороший вопрос. Почему? По плану? Или потому, что хотела?
— Потому что захотелось, — сказала я, удивив саму себя честностью.
— И мне захотелось, — тихо признался он. — Ещё вчера, на выставке. Когда вы смотрели на мои картины... я подумал, что хочу нарисовать вас.
— Нарисовать?
— Да. Вот так, как сейчас. Немного растерянную, немного испуганную... Красивую.
Красивую. Когда в последний раз мне говорили, что я красивая?
— Мне правда нужно идти, — повторила я.
Он проводил меня до двери. Помог одеться. Всё время смотрел так, словно хотел что-то сказать, но не решался.
— Елена, — окликнул он, когда я уже выходила.
— Да?
— Спасибо. За то, что поверили в меня.
Я кивнула и вышла. А за дверью ещё долго слышались его шаги — видимо, он стоял у окна и смотрел, как я ухожу.
На улице я села на скамейку в соседнем дворе и попыталась разобраться в своих чувствах.
Что, чёрт возьми, произошло?
Я пришла туда с конкретной целью — начать соблазнение. Войти в доверие, показать себя понимающей и сочувствующей, намекнуть на возможность близости.
А получилось... что-то совсем другое.
Я поцеловала его не по плану. Поцеловала потому, что захотелось. Потому, что он смотрел на меня такими доверчивыми глазами. Потому, что говорил о своих мечтах и страхах.
Потому что он мне понравился.
А это не входило в мои планы. Совсем не входило.
Телефон завибрировал — сообщение от Даниила:
"Спасибо за сегодня. Вы изменили что-то в моей жизни. Не знаю что именно, но изменили. Думаю о вас."
Я смотрела на это сообщение и понимала: назад пути нет. Я запустила процесс, который уже не остановить.
Либо довести до конца, — подумала я, либо сейчас же всё прекратить.
Прекратить означало оставить Алексея и Кристину безнаказанными. Означало смириться с тем, что они разрушили мою семью и будут счастливы.
А продолжать означало разрушить жизнь хорошего, талантливого, влюблённого в меня мальчика.
Мальчика? — усмехнулась я. Ему двадцать четыре. Это мужчина.
Да, но мужчина, который доверяет мне как ребёнок.
Я встала со скамейки и пошла к метро.
Завтра решу, — сказала я себе. Завтра всё станет ясно.
Но в глубине души я уже знала ответ.
Путь назад был отрезан в тот момент, когда его губы ответили на мой поцелуй.
Прости, Данька, — мысленно обратилась я к нему. Но твоя мама первая начала эту войну.
Это любовь?
Следующие недели я провела в странном раздвоении. Днём была обычной банковской служащей — обрабатывала документы, консультировала клиентов, улыбалась коллегам. А вечерами превращалась в кого-то другого. В женщину, которая планировала разрушение чужой жизни.
Даниил писал мне каждый день. Сначала осторожно, потом всё смелее:
"Добрый день, Елена. Думаю о нашем вчерашнем разговоре. Вы правы насчёт самостоятельности. Может быть, действительно пора что-то менять?"
"Елена, я сегодня весь день не мог работать. Всё время вспоминал ваш поцелуй. Это неправильно?"
"Можно увидеться завтра? У меня есть новая картина. Хочу показать именно вам."
Я отвечала дозированно. То ласково, то отстранённо. Классическая схема — дать надежду, потом отстраниться, заставить страдать, потом снова приблизиться. Эмоциональные качели, которые вызывают зависимость.
Алексей тем временем становился всё более нервным. Он заметил мои изменения — я стала следить за собой, обновила гардероб, записалась в спортзал. По вечерам больше не сидела дома с книжкой, а находила дела в городе.
— Ты изменилась, — сказал он однажды за ужином.
— В лучшую или худшую сторону? — спросила я, не поднимая глаз от тарелки.
— Не знаю. По-другому. Раньше ты была... спокойнее.
Спокойнее. Да, раньше я была мёртвой. А теперь проснулась.
— Может, людям иногда нужны перемены, — заметила я.
Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. А вечером я слышала, как он долго разговаривает по телефону в кабинете. Наверное, с Кристиной. Наверное, жалуется, что жена странно себя ведёт.
Пусть жалуется. Скоро у неё будут другие проблемы.
Соблазнение
Встретиться с Данилом мы договорились не у него дома — слишком рискованно, мама могла вернуться раньше. Я предложила кафе в центре города, маленькое, уютное, где можно спокойно поговорить.
Он пришёл раньше меня, сидел за столиком у окна и нервно теребил салфетку. При моём появлении вскочил, чуть не опрокинув стул.
— Елена! — он заулыбался так радостно, что у меня что-то сжалось в груди.
Мы заказали кофе. Он рассказывал о новой картине — портрет старика-дворника из их дома. Говорил увлечённо, размахивал руками, в глазах горел огонь творчества.
— А потом я подумал — а что, если это символ? — продолжал он. — Человек, который всю жизнь убирает за другими, наводит порядок, а сам остаётся незамеченным...
— Интересная интерпретация, — кивнула я. — А что думает мама?
Лицо его потемнело:
— Мама сказала, что это депрессивно. Что покупатели хотят что-то жизнеутверждающее.
— А вы что думаете?
— Я думаю, что искусство не должно быть только красивым, — тихо сказал он. — Иногда оно должно заставлять думать. Чувствовать.
— Правильно думаете.
Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отдёрнул.
— Данил, вы говорили, что копите деньги на съёмную квартиру. Сколько уже накопили?
— Тысяч на сто пятьдесят, наверное... Этого хватит на первые месяцы, если найти что-то недорогое.
— А что вас останавливает?
Он помолчал, глядя на наши сомкнутые руки.
— Страшно, — наконец признался. — А вдруг не справлюсь? Вдруг мама права, и я действительно не готов?
— Данил, — сказала я, слегка сжав его пальцы. — А что самое страшное может случиться?
— Не знаю... Останусь без денег? Не смогу оплачивать квартиру? Буду голодать?
— И что тогда?
— Тогда... вернусь к маме.
— Вот видите? У вас есть план отступления. Значит, риск не смертельный.
Он задумался. Я видела, как в его голове идёт борьба — страх против желания свободы.
— А если я решусь... вы поможете? — спросил он вдруг. — С поиском квартиры, с бумагами... Я в этом не очень разбираюсь.
— Конечно, — улыбнулась я. — Более того — у меня есть знакомый риэлтор. Поможет найти что-то подходящее.
Врала, конечно. Никакого знакомого риэлтора у меня не было. Но к тому времени, когда это понадобится, я что-нибудь придумаю.
— Правда? — в его голосе зазвучала надежда.
— Правда. Но есть одно условие.
— Какое?
— Никому не говорить. Особенно маме. Пока не будет готова альтернатива.
Он кивнул:
— Да, конечно. Иначе она... она расстроится. Начнёт отговаривать.
Или запретит, — подумала я. Потому что ты для неё не взрослый сын, а собственность.
Мы просидели в кафе два часа. Говорили об искусстве, о жизни, о мечтах. Я рассказывала о книгах, которые читала, о фильмах, которые смотрела. Он слушал жадно, как человек, которого долго держали на голодной диете.
Когда настало время прощаться, он проводил меня до метро. У входа остановился:
— Елена, можно... можно вас обнять?
Я кивнула. Он обнял меня осторожно, как хрупкую вещь. А потом вдруг прижал крепче, уткнулся лицом в мои волосы.
— Спасибо, — прошептал он. — За то, что вы есть.
Я погладила его по спине, чувствуя, как он дрожит от волнения и благодарности.
— До свидания, — сказала я, отстраняясь.
— До свидания... — он помолчал, затем добавил: — Лена.
В метро я долго сидела, глядя на своё отражение в тёмном окне. Лена. Он назвал меня Леной. По-домашнему, доверительно.
А я использую его доверие для мести его матери.
Что ж, — подумала я. Его мать использует доверие моего мужа для разрушения моего брака. Справедливо.
Но почему-то на сердце было тяжело.
Первая близость
Квартиру мы нашли через неделю. Однокомнатную, в старом доме недалеко от центра. Дорого для студента, но Данил согласился сразу — лишь бы поскорее съехать от мамы.
— Мы можем оформить договор на завтра, — сказал риэлтор. — Залог плюс первый месяц вперёд.
— Хорошо, — кивнул Данил. Потом обернулся ко мне: — Лена, а вы поедете со мной завтра? За моральной поддержкой?
— Конечно.
На следующий день мы оформили документы. Данил был взволнован как ребёнок — бегал по пустой квартире, планировал, где поставит мольберт, где будет спальня, где кухня.
— Не могу поверить, — говорил он. — У меня своё жильё! Можно приходить когда хочу, вставать когда хочу, рисовать что хочу...
— И приглашать кого хочешь, — добавила я.
Он покраснел:
— Да... и это тоже.
Мы купили самую необходимую мебель — кровать, стол, стулья, холодильник. Данил настоял, что всё оплатит сам. Я не возражала — пусть чувствует себя самостоятельным.
К вечеру квартира стала похожа на жильё. Данил стоял посреди комнаты и улыбался.
— Спасибо, — сказал он. — Без вас я бы никогда не решился.
— Всё сделали вы сами, — ответила я. — Я только подтолкнула.
— Не только, — он подошёл ко мне. — Вы... вы изменили мою жизнь. Дали мне веру в себя.
Мы стояли очень близко. Я чувствовала запах его кожи, тепло его тела. В его глазах было что-то новое — не детская благодарность, а мужское желание.
— Лена, — тихо позвал он.
— Да?
— Можно... можно я вас поцелую? По-настоящему?
Вместо ответа я встала на цыпочки и коснулась губами его губ.
На этот раз он не замер в оцепенении. Обнял меня, притянул к себе, целовал страстно и жадно. Его руки блуждали по моей спине, запутались в волосах.
Я отвечала на поцелуй, чувствуя, как внутри меня что-то откликается. Что-то, что я похоронила много лет назад в рутине семейной жизни.
— Лена, — прерывисто дышал он. — Я... я хочу...
— Я знаю, — прошептала я. — И я тоже.
Мы занимались любовью на новой кровати, в пустой квартире, под звуки вечернего города за окном. Он был нежным и страстным одновременно, как будто боялся причинить мне боль и одновременно не мог сдерживаться.
Для него это было откровение. Для меня — местью.
Но когда потом мы лежали рядом, и он гладил мои волосы, что-то во мне дрогнуло.
— Ты прекрасная, — шептал он. — Самая прекрасная женщина на свете.
Самая прекрасная. Когда мой муж в последний раз говорил мне такое?
— Данил, — позвала я.
— Да, любимая?
Любимая. Это слово резануло меня. Потому что в нём была искренность, которой не было в голосе Алексея уже много лет.
— Ничего, — сказала я. — Просто хотела произнести твоё имя.
Он засмеялся и поцеловал меня в макушку:
— Произноси сколько хочешь. Я не устану слушать.
А я лежала рядом с ним и думала: что я делаю? Этот мальчик влюбляется в меня по-настоящему. А я...
А я использую его чувства как оружие против его матери.
...
Прошло два месяца. Данил жил в своей квартире, я навещала его три-четыре раза в неделю. Мы занимались любовью, разговаривали, он рисовал меня. У него появилась уверенность в себе, он начал подавать заявки на выставки.
— Меня приняли! — радостно сообщил он по телефону. — В галерею "Новое время"! Будет персональная выставка в декабре!
— Поздравляю, — искренне обрадовалась я. — Заслужил.
— Это всё благодаря тебе, — сказал он. — Ты дала мне крылья.
Крылья, которые я скоро подрежу.
Кристина тем временем начала беспокоиться. Данил всё реже появлялся дома, всё чаще ссылался на дела. Она звонила ему по десять раз в день.
— Мама сходит с ума, — жаловался он. — Говорит, что я изменился, стал скрытным. Требует рассказать, что происходит.
— А ты что отвечаешь?
— Что взрослею. Что мне нужно личное пространство. Но она не понимает...
Не понимает, потому что привыкла контролировать каждый его шаг. А теперь контроль ускользает.
Алексей тоже был не в лучшем настроении. Я стала часто задерживаться, ссылаясь на работу. Приходила домой поздно, уставшая, молчаливая. Он пытался разговаривать, но я отвечала односложно.
— Лена, что с тобой происходит? — спросил он однажды.
— Ничего, — ответила я. — Устаю на работе.
— Раньше ты не так уставала.
Раньше у меня не было двойной жизни.
— Может, мне нужен отпуск, — сказала я. — Съездить куда-нибудь. Одной.
Он нахмурился:
— Одной? А как же я?
— А ты езди со своими... коллегами, — ответила я, глядя ему в глаза.
Он покраснел и отвернулся. Мы оба понимали, о чём речь, но делали вид, что нет.
Развязка приближалась. Я чувствовала это по тому, как накалялась атмосфера. Данил становился всё более влюблённым и зависимым от меня. Кристина — всё более подозрительной. Алексей — всё более виноватым и нервным.
И вот наконец это случилось.
Данил прислал мне фото — автопортрет, который написал для выставки. На картине он сам, но рядом с ним — женская рука. Моя рука, лежащая на его плече.
— Назвал "С любимой", — написал он. — Хочу, чтобы все знали, что у меня есть ты.
У меня похолодело внутри. Если Кристина увидит эту картину...
А она увидела. Данил пригласил её на открытие выставки — как любящий сын, который хочет поделиться успехом с матерью.
Я не пошла на открытие. Сидела дома и ждала.
Звонок раздался в половине десятого вечера. Данил рыдал в трубку:
— Лена, она всё поняла! Мама узнала тебя по руке! Она кричала, что ты старая, что ты используешь меня... Я не знаю, что делать!
— Успокойся, — сказала я. — Где ты сейчас?
— Дома... То есть у неё дома. Она заперла меня в моей старой комнате, говорит, что не выпустит, пока я не обещаю тебя не видеть...
Заперла. Двадцатичетырёхлетнего мужчину заперла в детской комнате.
— Данил, ты же можешь уйти?
— Не могу... Она плачет, говорит, что я её убиваю... Лена, что нам делать?
А на следующий день ко мне домой приехала Кристина.
Я видела её из окна — она вышла из красной машины и решительно направилась к нашему дому. Красивая, ухоженная, но лицо было искажено яростью.
Алексея дома не было — на работе. Я открыла дверь.
— Здравствуй, старая ведьма, — процедила она.
— Здравствуй, Кристина, — спокойно ответила я. — Проходи.
Она вошла в гостиную и встала посреди комнаты, как прокурор в зале суда.
— Ты соблазнила моего сына.
— А ты — моего мужа.
Она дёрнулась, словно её ударили:
— Это... это совсем другое!
— Да? А в чём разница?
— Алексей — взрослый мужчина! Он сам выбирает, с кем ему быть! А Данила ты соблазнила, использовала его неопытность!
— Данилу двадцать четыре года. Это тоже взрослый мужчина.
— Он ребёнок! — закричала Кристина. — Он наивный, ранимый! Он не умеет разбираться в людях!
— Потому что ты его этому не научила. Потому что держала в золотой клетке.
— Я его защищала!
— Ты его душила.
Мы стояли друг против друга, две матери, две женщины, две соперницы.
— Зачем ты это сделала? — спросила Кристина, и в её голосе впервые прозвучала не ярость, а боль. — Зачем ты разрушаешь его жизнь?
— А зачем ты разрушила мою?
— Я не разрушала твою жизнь! Я полюбила мужчину, который был несчастен в браке!
— Несчастен? — я рассмеялась. — Двадцать лет брака, общий сын, общий дом — и он был несчастен?
— Да! Он говорил, что ты его не понимаешь! Что с тобой он чувствует себя мёртвым!
Эти слова больно резанули меня. Значит, это правда. Значит, Алексей действительно так думал.
— И ты решила его спасти? — спросила я.
— Да! А ты решила отомстить через моего сына!
— Я решила, — сказала я медленно, — показать тебе, каково это — терять самое дорогое.
Кристина побледнела:
— Данила — не игрушка для твоей мести!
— А Алексей не игрушка для твоих амбиций!
— Я люблю Алексея!
— А я люблю Данила.
Эти слова вырвались сами собой. И только произнеся их, я поняла: это правда.
Я полюбила этого наивного, талантливого, ранимого мальчика. Полюбила его искренность, его восхищение мной, его нежность. Полюбила то, как он смотрит на мир — широко открытыми глазами, без цинизма и расчёта.
— Врёшь! — закричала Кристина. — Ты не можешь его любить! Ты используешь его!
— Может быть, сначала так и было, — призналась я. — Но теперь... теперь всё по-другому.
— Лжёшь! — она металась по комнате. — Ты хочешь причинить мне боль! Хочешь отнять у меня сына!
— Я не отнимаю. Он сам выбрал.
— Потому что ты его заманила! Обманула! Ты старая женщина, тебе тридцать восемь лет! Что ты можешь дать двадцатичетырёхлетнему парню?
— То, чего не дала ему ты. Веру в себя. Свободу. Уважение.
— А когда ему надоест играть с тётечкой? Когда он встретит девушку своего возраста?
Этот вопрос терзал меня уже несколько недель. Но я ответила честно:
— Тогда он уйдёт. И у меня не будет права его держать.
Кристина замерла:
— Значит, ты понимаешь, что это не навсегда?
— Понимаю.
— Тогда зачем? Зачем ты разрушаешь ему жизнь ради мести?
Я села в кресло, внезапно почувствовав усталость:
— Кристина, а ты понимаешь, что твой роман с Алексеем тоже не навсегда?
Она дёрнулась:
— Мы любим друг друга!
— Сейчас — да. А через пять лет? Через десять? Когда ты постареешь, а он найдёт новую молодую любовницу?
— Этого не случится...
— Случится. Потому что мужчины, которые уходят от жён, редко остаются верными новым женщинам. Ты же не первая его интрижка, Кристина. Просто о других я не знала.
Она побледнела:
— Ты врёшь.
— Проверь его телефон. Поищи в истории браузера сайты знакомств. Присмотрись, как он смотрит на других женщин.
Кристина молчала, но по её лицу я поняла: она уже это замечала. Уже подозревала.
— Разница между нами, — продолжила я, — в том, что ты разрушила мою семью, надеясь построить свою. А я разрушаю твою, не надеясь ни на что. Просто потому, что ты это заслужила.
— А Данила что заслужил? — тихо спросила она.
И тут я поняла: она права. Данила не заслужил стать жертвой нашей войны. Он не виноват в том, что его мать соблазнила моего мужа. Не виноват в том, что я решила отомстить.
— Ничего, — честно ответила я. — Он ни в чём не виноват.
— Тогда отпусти его.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что полюбила.
Мы сидели в тишине. За окном шёл дождь. В доме тикали часы. Две женщины, две матери, две соперницы — и между ними мужчины, которых мы любили и которых губили своей любовью.
— Что будет дальше? — спросила наконец Кристина.
— Не знаю, — ответила я. — Но назад дороги нет.
Она встала и направилась к выходу. У двери обернулась:
— Если ты действительно любишь моего сына, отпусти его. Дай ему шанс на нормальную жизнь.
— А ты отпусти моего мужа, — парировала я. — Дай ему шанс на нормальную семью.
— Поздно, — сказала она. — Мы уже подали заявления в загс.
Вечером того же дня ко мне пришёл Алексей. Бледный, растерянный, с потухшими глазами.
— Она была у тебя, — сказал он.
— Была.
— И рассказала... про неё и меня.
— Я и так знала.
Он опустился в кресло, закрыл лицо руками:
— Лена, я...
— Не надо, — перебила я. — Не нужно оправданий.
— Я не хотел... То есть не планировал... Просто случилось.
— Ничего просто не случается. Всё — результат выбора.
— А твой... твой роман с её сыном — тоже результат выбора?
Я кивнула:
— Да.
— Зачем? — его голос дрожал. — Зачем ты это сделала?
— Чтобы ты понял, каково это — узнавать о предательстве.
— Я понял, — тихо сказал он. — Это страшно.
— И больно.
— И больно, — согласился он. — Лена, мы можем... мы можем всё исправить?
— Как?
— Я расстанусь с Кристиной. Ты — с её сыном. Мы начнём заново.
Я посмотрела на него — этого мужчину, с которым прожила двадцать лет. Отца моего сына. Когда-то самого близкого человека.
— Нет, — сказала я. — Нельзя.
— Почему?
— Потому что мы убили доверие. А без доверия семьи не существует.
— Но мы можем попытаться...
— Алёша, — я назвала его по имени впервые за много месяцев. — Ты счастлив со мной?
Он замолчал. Долго молчал. Потом покачал головой:
— Нет.
— А я с тобой тоже не счастлива. Уже давно.
— Тогда зачем всё это? Зачем месть?
— Потому что ты не дал мне выбора. Ты просто поставил меня перед фактом. А я хотела хотя бы раз в жизни почувствовать себя не жертвой, а хозяйкой ситуации.
— И почувствовала?
— Да. И понеслилась крови жажда. И разрушила жизни невинным людям.
Мы развелись через три месяца. Дом остался мне — Алексей не стал его делить. Сказал, что это мало для той боли, которую он причинил.
С Кристиной они тоже расстались. Она не смогла простить ему то, что он не защитил её от моей мести. А он не смог простить ей то, что из-за их романа пострадал невинный мальчик.
Прошёл год.
Данил больше не звонил и не писал. После того разговора с матерью он исчез из моей жизни так же внезапно, как появился. Я пыталась найти его, но он сменил телефон, съехал с квартиры.
Кристина закрыла салон и уехала в другой город. Говорят, к сестре.
Артём приезжал на каникулы. Я рассказала ему правду — о разводе, об измене отца, о своей мести. Он слушал молча, а потом сказал:
— Мам, ты поступила жестоко.
— Знаю.
— И глупо.
— Тоже знаю.
— А жалеешь?...
Этот вопрос заставил меня задуматься...
Подпишитесь на канал, если понравилась статья! Мне будет приятно видеть вас среди своих подписчиков
Лучшие статьи за неделю: