Одно из важнейших изменений последних нескольких столетий состоит в том, что индустриализованные общества перестали рожать детей. Снижение рождаемости в богатых, развитых экономиках во многом объясняет глобализацию и массовую миграцию; тот факт, что богатые страны больше не рожают детей, является одной из главных причин нагрузки на пенсионные и медицинские системы, утраты экономической динамики, но вместе с тем предоставляет невиданный ранее уровень личной свободы тем, кто не хочет иметь большие семьи.
Мы привыкли считать само собой разумеющимся, что богатые общества имеют меньше детей, но на деле всё гораздо сложнее.
В Европе, например, более богатые страны, такие как Ирландия, Дания и Франция, часто имеют более высокие показатели рождаемости, чем более слабые экономики Востока и Юга — например, Италия, Украина и Албания. И хотя мы часто связываем низкую рождаемость с более образованными и обеспеченными обществами, внутри одной страны нередко бывает наоборот: в Швеции и большинстве восточноазиатских стран именно богатые и образованные с наибольшей вероятностью имеют детей. (В США и Великобритании богатство связано с более высокой рождаемостью, но образование — нет.)
Посреди этой хаотичной картины есть один чёткий вывод: индустриальные общества имеют меньше детей. Так происходит уже 200 лет — задолго до всеобщего образования, до появления массовой офисной работы, до изобретения современных средств контрацепции и до падения влияния религии. По какой-то неочевидной причине фермеры рожают детей, а фабричные рабочие — нет.
Первые заметные признаки падения рождаемости проявились в начале XIX века, когда индустриализация уже активно шла в Великобритании и начинала распространяться на соседей — Бельгию и север Франции. Протоиндустриальный домашний труд (например, ткачество и кузнечное дело) распространялся десятилетиями, но многое всё ещё можно было делать в амбаре или в отдельной комнате. К 1800 году начали формироваться настоящие промышленные города. Манчестер, например, вырос с 18 000 человек в 1750 году до 90 000 в 1800-м и до 400 000 к 1850-му.
Чтобы понять, почему это важно, давайте вспомним жизнь до индустриализации. Большинство людей были фермерами и жили в крошечных сельских общинах. Во время Французской революции (1789) примерно треть населения Франции жила в деревушках по 35 человек или меньше, многие из которых никогда не пользовались фамилиями.
Большинство хозяйств владело крошечными клочками земли — несопоставимыми с масштабами современных механизированных ферм. Современный «малый» фермер с одним старым трактором и сараем показался бы этим крестьянам настоящим феодалом. У них почти не было сельхозтехники, да и особой нужды в ней — им нужен был кто-то, кто отпугнет птиц, покормит кур, соберёт дрова и выполнит другую простую работу. Как гласит старая деревенская поговорка:
«У ребёнка две руки, а рот всего один».
Женщина в семье могла совмещать уход за детьми с домашними делами и работой на участке. Дети же могли бегать на улице без особых опасностей — не было ни автомобильного движения, ни опасных ременных передач, ни тяжёлой техники, способной привести к трагедии.
Фабрика же не только страшнее и тяжелее фермы, но и сложнее. Восьмилетнего ребёнка можно научить носить воду или пасти коз, но нельзя — устранять заклинивание ткацкого станка или регулировать паровые шестерни. В итоге законы о детском труде лишь закрепили то, что родители и так знали: на ферме дети полезны, а на фабрике почти бесполезны.
В городе встаёт и вопрос присмотра за детьми. Сегодня трудно уследить за двумя детьми в супермаркете — а представьте, что их восемь, и вы живёте в Лондоне 1850-х. Да и нанять няню семья не могла: приходилось выбирать — мать сидит с детьми или идёт работать горничной к местному богачу; совмещать уход и работу в городе стало невозможно.
В деревне же хозяйства обычно много поколений под одной крышей, да и соседи помогают: если мама не может, присмотрит бабушка; если не бабушка — соседи. А в городе, куда вы переехали пять лет назад ради фабричной работы, бабушка, скорее всего, не переехала с вами, а новым соседям вы доверяете меньше, чем деревенским.
Кроме того, в городе ребёнок требует реальных денег. В деревне место есть, а еда частично своя. Ребёнок может питаться яйцами, объедками и тем, что не ушло бы на продажу. В городе еду нужно покупать, жильё — снимать.
Городская жизнь рождает и новые нормы. Появляются буржуазные представления: ребёнок должен быть чистым, хорошо одетым и тихим. Грязный, в земле, ребёнок в деревне — норма, в переполненном, подверженном эпидемиям городе — источник паники. Страх болезней создаёт культуру чрезмерной опрятности: ношение поношенной одежды перестаёт восприниматься как добродетельная бережливость, а становится признаком бедности и запущенности. Предметы роскоши превращаются в «необходимости»: без особых причин теперь «всем нужно» иметь отдельный праздничный костюм для похода в церковь по воскресеньям.
Даже интимная жизнь меняется: в деревенском доме с одной комнатой заниматься сексом в присутствии детей было обыденно. Идея, что ребёнка можно «травмировать» видом сексуальности, почти отсутствовала (как у большинства животных и на большей части человеческой истории). В городе, в тесных квартирах с тонкими стенами, интимность становится табу.
В деревне дети — это пенсионный план. Так ли это для городских рабочих XIX века или нынешних городских бедняков?
Пенсии здесь, возможно, ещё рано упоминать (в Восточной Азии падение рождаемости случилось задолго до появления щедрых пенсионных систем), но город всё же даёт некоторую социальную поддержку, которой не было в деревне. Простейший пример — банки. В деревне на 30 человек, живущих натуральным хозяйством, накопить деньги почти невозможно. Даже если чудом образуется излишек, он пойдёт на пир, ведь сохранить его на десятилетия нереально.
В городе рядом есть банк, а доход — стабильный. Появляется возможность накоплений, и дети перестают быть единственной «страховкой» на старость.
В деревне нужны хотя бы несколько детей «на всякий случай»: вдруг кому-то из старших родственников потребуется постоянный уход, нужно будет валить огромное дерево, несколько сыновей заберут в армию и т. п. В городе появляется обезличенная социальная сеть: профсоюзы, взаимопомощь, страховые компании, больницы. Чем больше забот можно переложить на «общество», тем менее необходимы дети.
Даже понятие наследства меняется. На ферме у вас есть земля, её нужно передать потомкам, а дети становятся продолжением рода. Браки могли закрывать долги, объединять хозяйства, расширять владения. Если я в долгу у богатого фермера Мёрфи, у которого есть только дочь, а у меня есть «свободный» сын, готовый на ней жениться, то он уже окупил все расходы на своё воспитание.
Если всё это учесть, удивительно, что горожане вообще рожали детей последние 200 лет. И здесь мы подходим к важному моменту: мы перестали видеть в детях инвестицию и стали воспринимать их как проекты. Детей держат вдали от «реального мира» так долго, как возможно, заставляя их заниматься музыкой, спортом, кружками, вместо того чтобы работать (хотя современные восьмилетние, возможно, лучше подходят для работы за компьютером, чем многие взрослые).
Больше всего поражает то, что чем лучше я понимаю, почему богатые общества перестали рожать детей, тем очевиднее мне кажется, что эту тенденцию можно переломить. У нас есть технологии для удалённой работы, когда родители могут присматривать за детьми, как это было 500 лет назад. У нас есть общества, где снова можно передавать жильё детям. Мы снизили стоимость еды и одежды до почти нулевых уровней, а также получили возможность организовать коллективное воспитание — не за счёт трёх поколений под одной крышей, а за счёт государственной, финансируемой налогами системы детских садов.