Когда Виктория готовилась выйти замуж, она знала, что с Романом она получит не только его мягкие руки и утреннюю привычку ставить чайник, пока она еще не проснулась, но и… мать. Огромную, всеобъемлющую, с запахом свежей выпечки и облепихового масла, такую как Инна Павловна.
— Ты ж у меня с детства такая ранимая, — говорила Инна Павловна, — не то что другие… бездушные. А вот эта твоя… Вика. Нормальная? Заботится о тебе? Или опять все сам как обычно?
Виктория в начале улыбалась. Сначала. Потом стала молчать. Потом начала злиться. А потом поняла, что ей вообще не хочется ездить к ним в гости. Потому что Инна Павловна все видела:
— Ой, а ты ему разве не гладишь рубашки? Не хватает времени, да? А он ведь с детства воротнички не любит мятые… Давайте я лучше все сделаю...
— Это он суп варил? Окей...
— Я всегда Роме с утра кашу варила. И обязательно свежую. Специально вставала раньше всех. У моего мальчика желудок не железный. Ему надо хорошее начало дня. А вы как там?
Роман хмурился, говорил:
— Мама, хватит, ты ее пугаешь.
— Я? Пугаю? Да я ничего такого не говорю…
Виктория вежливо кивала, обрывая разговор:
— Все в порядке, правда.
Но вечером, сидя в ванной, она думала: «Это теперь навсегда?»
Виктория не видела ничего страшного в том, чтобы сварить мужу кашу утром. Когда любишь, хочешь заботиться. Но когда тебе это начинают предъявлять, как обязанность, руки сами опускаются.
С Романом все было просто. Он действительно ставил чайник утром, до того как она просыпалась. Делал ей кофе, а себе — цикорий. Иногда она вставала раньше и готовила завтрак. Но всегда по взаимному желанию. Забота друг о друге была равной. Не было такого, чтобы Виктория в одиночку таскала весь быт. Не было постоянных конфликтов по мелочам. Они оба знали, как тяжело работать и что отдых нужен обоим. Но вот если послушать Инну Павловну, то Виктория должна была все тянуть на себе. Ну, хотя бы так казалось…
Роман тоже был внимателен. Запоминал, какой шоколад она любит, какие цветы ей нравятся, какой чай она пьет. И Виктория тоже запоминала все предпочтения Романа. Если бы не советы Инны Павловны, Виктория бы сказала, что у них все идеально.
Свадьба приближалась, а Виктория все чаще вспоминала слова Инны Павловны, сказанные однажды подруге:
— Главное, чтобы она приняла. Чтобы не оттолкнула моего Рому. Мы с ним… мы с душой.
Виктория тогда растерялась.
"С душой."
Принять. Не оттолкнуть. Как будто она пришла забирать его, отрывать от груди. Мальчика. А не выходить замуж за взрослого мужчину.
Она не винила Инну Павловну. Та же прожила с Романом столько лет после смерти мужа. Сама вырастила, все на себе, все ради него. И, может, действительно, с душой. Такой душой, что теперь было страшно его отпустить.
Но, черт возьми, этот страх одной женщины не должен перекладываться на другую. Особенно если эта другая — не соперница, а жена.
Но все стало еще хуже, когда Роман с Викторией временно переехали к Инне Павловне. У них в квартире делали ремонт, и должно было все закончиться прямо перед свадьбой.
Инна Павловна стояла у раковины, домывая посуду. Роман сидел на стуле, теря плечо. После тренировки у него болело.
Инна Павловна продолжала:
— Ну как так? Себя надо беречь, — строгим, но все равно мягким голосом сказала она. — Сейчас мазь нанесу, не спорь. Кто, если не я, позаботится.
— Мам, все нормально, — сказал Роман с уставшим видом.
Она сняла баночку с полки, намазала ему плечо и аккуратно помассировала. Роман поморщился, но не стал возражать.
Виктория стояла в дверях и смотрела на эту сцену. Она почувствовала, как ее внутренне распирает. Почему-то ей стало стыдно, что она не предложила Роману помочь, не сделала это сама. Хотя ей даже в голову не приходило, что нужно это делать. Она привыкла заботиться о себе. Думала, что это нормально — решать свои проблемы, не полагаясь на других.
"Вот он," — подумала Виктория, — "сыночка-мамин. Такой уязвимый, такой милый, как будто мать о нем все время заботится. И он спокойно принимает это, как должное."
Виктория вздохнула и отошла в коридор.
На следующий день Роман пришел с работы раньше. Виктория задержалась, подумав, что пробудет до позднего вечера, но вернулась всего на десять минут позже Романа. Он уже сидел в кресле, усталый, подставив ноги.
Инна Павловна принесла ему на подносе чашку чая и тарелку с пирогами, только что из духовки.
— Не вздумай вставать, Роман, — говорила она ласково. — Я все сделаю сама.
— Мам, спасибо, но я справлюсь. Мне хочется просто отдохнуть, а не быть снова твоим ребенком.
— Я знаю, — ответила Инна Павловна, слегка наклонив голову. — Просто мама всегда переживает.
Виктория стояла в дверях и наблюдала. В ней сталкивались два чувства. С одной стороны, это было трогательно — как мать заботится о сыне. Но в семье Виктории такого не было. Ее мать никогда за ней так не бегала. Виктория всегда была приучена решать все сама. Не было принято жаловаться. Мама редко заботилась о ней. Да, мать и не пыталась подать воды, если Виктория болела. Не хотела «разбаловать». На деле же ей было просто все равно. Сама мать предпочла выйти замуж и уехать на юг, оставив Викторию. И ей всегда приходилось решать все самой. Здесь же было наоборот. Роман не просил, чтобы за него решали. Но мама решала. Помогала. Заботилась. Он не убегал от ответственности, он просто принимал заботу. А Виктория была лишней.
Когда Виктория снова зашла в комнату, Роман мягко спросил:
— Все в порядке?
Она кивнула:
— Да, просто устала.
Он взял ее за руку и сжал. Виктория подумала: вот бы и дальше все было так просто. Без лишних слов. Без невидимых барьеров.
Инна Павловна принесла еще одну чашку чая и поставила рядом:
— На всякий случай, — сказала она. — Губы сухие, чтобы не простудилась.
Виктория ничего не ответила. Только сидела и смотрела в чашку, все больше ощущая себя частью какого-то большого чуждого мира. Где все как бы правильно, но не для нее. И снова в голове вертится мерзкое слово: «сыночка-корзиночка».
