В уездном городе N стоял особенный, тягучий воздух, от которого в висках медленно и нудно стучало, а мысли сползали в некую сладкую, липкую русскую дремоту. Таким воздухом был наполнен и кабинет отставного учителя истории и географии Ивана Петровича Круглякова, человека лет пятидесяти, с седыми баками и вечно удивленными глазами.
Комната была заставлена книжными шкафами, на столе лежали стопки пожелтевших журналов, а на самом видном месте, под стеклом, хранился странный экспонат — большой, высохший лист клена, на котором Иван Петрович когда-то чернилами вывел дату: «7 октября 1887 года».
В тот вечер к нему зашел, по обыкновению, фельдшер земской больницы Семен Семеныч, человек скептический и любивший во всем порядок. Он застал хозяина в странном состоянии. Иван Петрович не читал и не дремал, а сидел, уставившись на тот самый лист под стеклом.
— Опять за свое? — спросил Семен Семеныч, разливая принесенную в кармане настойку от скуки в две стопочки.
— Вот смотрите, Семен Семеныч, — произнес Иван Петрович тихо, не отрывая глаз от листа. — Тридцать лет назад моя покойная жена Анна сорвала этот лист. Был ясный, холодный день. Она подняла его, посмотрела на солнце сквозь прорези и сказала: «Смотри, Иван, как прожилки на нем похожи на реки на твоих картах». И засмеялась. Я взял перо и вывел число. Чтобы помнить.
— Ну и что же? — фельдшер выпил стопку и поморщился. — Прошлое. Оно было, а теперь его нет. Обычная история.
— Вот именно! — воскликнул Иван Петрович, и глаза его загорелись. — Вы сказали: «было, а теперь его нет». А я вам скажу, что оно есть. Оно прямо здесь.
Он ткнул пальцем в височную кость.
— Память, Иван Петрович. Ни больше, ни меньше. Нервы, мозг…
— Нет! — учитель вскочил и забегал по кабинету. — Вы не понимаете! Я не вспоминаю тот день. Я в нем нахожусь. Сию секунду. Вот она, Анна, стоит в синем платье, поворачивается ко мне, и луч солнца падает ей на щеку, и я вижу, как золотятся крошечные волоски на ее коже. Я чувствую тот холодный октябрьский воздух, он щиплет нос. Я слышу ее смех не в ушах, а здесь, в самой глубине груди. Это не память, Семен Семеныч! Это реальность. Та же самая, что и сейчас. Прошлое никуда не ушло. Оно просто… не здесь.
Фельдшер покачал головой, налил еще.
— А будущее? Завтра, скажем? Приду я к вам завтра, в это же время. Оно есть?
— Нет и его! — страстно возразил Иван Петрович. — Будущее — это фантом. Мы его придумываем, как больной придумывает себе жар. Мы тревожимся о завтрашнем дне, строим планы, боимся. Но его нет! Есть только вечное «сейчас». Вечное! Понимаете? Одно сплошное, неизменное бытие. А время… — он с презрением махнул рукой, — время как просто наша дурная привычка, наш кривой способ смотреть на мир. Мы как мухи, ползающие по поверхности зеркала и думающие, что за стеклом еще один мир.
Семен Семеныч вздохнул. Ему стало жаль Ивана Петровича. Одиночество, старость, вымышленные миры.
— Ну, допустим, — сказал он для утешения. — Допустим, вы правы. Ваша Анна вечно молода, вечно смеется в том октябре. А что с того? Чай остывает. За окном ночь 1917 года. И завтра мне идти на работу. Реальность, Иван Петрович.
Иван Петрович остановился и посмотрел на него с бесконечной жалостью.
— Ах, Семен Семеныч, вы так и не поняли. Никакого «завтра» у вас нет. Есть только вечное «сейчас», в котором вы сидите в моем кабинете и говорите эти слова. И вечное «сейчас», в котором вы идете на работу. И вечное «сейчас», в котором вас уже нет. Одно большое, единое СЕЙЧАС. И этот остывший чай, и тот холодный день, и мое горе, и ее смех — все это есть одновременно. Мы просто не в силах этого увидеть.
Он подошел к окну. На черном небе висела крупная, неподвижная луна.
— Вот она наша иллюзия, — прошептал он. — Нам кажется, что время течет, как река. Но это не река. Это мы плывем, зажмурившись, и нам мерещится движение берегов.
Фельдшер ушел, пожав плечами. Иван Петрович остался один. Он снова посмотрел на засушенный лист. Он снова увидел ее руку, молодую, легкую, срывающую листок. Он услышал смех. Он почувствовал давний холод.
И в тишине кабинета, в густом воздухе, наполненном пылью десятилетий, не было ни «тогда», ни «сейчас». Была только одна, неизменная, вечная реальность. И время, жалкое и бессильное, остановилось у порога его комнаты, не смея войти.