Анастасия всегда любила порядок. Чтобы чашки стояли на месте, книги не валялись на полу, а диван оставался диваном, а не «центром вселенной, который надо переставить ради гармонии». Но, как это часто бывает, её порядок столкнулся с чужим порядком — ещё более железным, пахнущим нафталином и семейными иконами — порядком Анны Сергеевны, свекрови. Вот угораздило — выйти замуж за её сыночка!
В один прекрасный (или ужасный?) день Анастасия вернулась с работы и застала в своей квартире картину маслом: свекровь в халате цвета тухлой бирюзы, с сигнальным выражением лица, переставляет мебель. А за ней крутится муж, Саша, вечно виноватый и вечно «не успевший поговорить».
— Мама считает, что диван у окна — это правильно, — пробормотал он, не поднимая глаз.
— А я считаю, что твоя мама живёт в своей квартире, — возразила Настя.
И вот тут началось.
Анна Сергеевна была женщиной с твёрдым убеждением, что жизнь сына — её собственный долгосрочный вклад. «Я тебя родила, вырастила, кормила — и что, теперь я должна сидеть одна, когда у вас тут просторная квартира?» Она не считала нужным уточнять, что квартира досталась Насте от бабушки, и её имя гордо значилось в документах.
— Анастасия, — свекровь произнесла имя так, будто говорит «таракан» или «плесень», — вы же молодые, вам помощь нужна. А у вас даже солений в холодильнике нет! Женщина без солений — это как дом без крыши.
— Ну, крышу нам пока не прорвало, — хмыкнула Настя, — а вот вы, Анна Сергеевна, уже залезли через окно.
Саша промолчал. Он вообще часто молчал, и Настя подозревала, что молчание для него — это форма выживания. «Сиди тихо, и буря пронесёт», — думал он. Но бури, как известно, только набирали обороты.
В следующие дни Настя столкнулась не только с диваном «не на своём месте», но и с кое чем похуже. Фиалки, орхидеи, даже кактусы — всё отправилось в мусорное ведро, «потому что пыль и аллергия». Взамен в квартире поселились фарфоровые пастушки с козочками и салфетки под всё — под вазу, под чайник, под кота.
Настя смотрела на это «советское барокко» и думала, что лучше уж жить в пустыне, чем среди этой коллекции фарфоровых штучек.
— Саш, — сказала она мужу вечером, — это моя квартира. Я не хочу, чтобы здесь хозяйничала твоя мама.
— Ну подожди… — начал он привычное.
— Я уже подождала, — перебила она. — Хватит.
Последней каплей стал ужин. Свекровь без спроса пригласила к ним в гости Сашиного двоюродного брата, его жену и ещё пару родственников. Настя пришла с работы, а её квартира превратилась в столовую колхозного правления. Запах селёдки под шубой, гогот, тосты за «женское счастье» и фраза свекрови:
— Девочка, не мешай взрослым.
После этого происшествия Настя пошла и сменила замки.
Когда Саша вернулся с работы домой, он увидел жену в дверях с лицом, которое можно было печатать на плакатах «Чужим вход воспрещён».
— Ключи не дам, — сказала она. — Живи у своей мамы.
— Настя, ты чего…
— А ничего. У меня всё.
Саша почувствовал, как мир вокруг треснул. Но спорить не стал. В глубине души он понимал: виноват. Он говорил «потерпи», «не обращай внимания», «она не со зла». И вот результат: жена выставила, мать торжествует.
Через месяц Настя уже подала документы на развод, она ждала, что муж изменится, но он не воспользовался моментом.
Саша снимал квартиру. Мать по привычке звонила ему по десять раз в день, обвиняя во всех грехах: «Я тебя вырастила, а ты — предатель!», «Я умру от горя, если ты не вернёшься домой!» Но впервые в жизни он не поддался. Он считал её виноватой в разрыве с женой.
Однажды вечером, спустя ещё пару месяцев, он пошёл в театр — где они с Настей познакомились. И там, как водится, встретил Настю. Она стояла в синем платье, смеялась рядом с каким-то мужчиной и выглядела так, будто ей впервые за годы дышится легко.
Саша хотел подойти, но не смог. Слова застряли в горле. Он понял только одно: шанс потерян. И потерян давно.
Мораль:
Если ты всё время молчишь и просишь «потерпеть ради мира», однажды проснёшься в чужой квартире среди фарфоровых пастушек — без жены, без семьи и без смысла в жизни.