И знает, как это сделать — по Дворникову, счастье — это «навык», которому можно научить, который можно натренировать, и человек будет чувствовать себя счастливым практически в любых обстоятельствах, в любом обществе при любой власти. Похоже, это новая государственная мечта — попробовать поднять настроение россиянам из того «что есть».
Такое впечатление производит свежее интервью ректора Вологодского университета, которое он дал политологу и медиаменеджеру Екатерине Колесниковой.
Для этого Дворников хочет провести в Вологде маленькую образовательную «революцию» - выправив перекошенную «невидимой рукой рынка» социальную структуру, воспроизводящую «тысячи людей с весьма «средним» высшим образованием и завышенными ожиданиями от жизни», и заменив её упорядоченной подготовкой новых поколений хорошо обученных людей, терпимых к «реальной жизни».
Ректор обещает возродить уникальные научные школы ВоГУ (историческую, архитектурную, психолого-педагогическую) и поставить на службу вузу неназванных «индустриальных партнёров», которые прежде, по словам Дворникова, беззастенчиво пользовались технологиями и лучшими выпускниками университета. А теперь должны осознать свою социальную ответственность и помогать ВоГУ «развивать лаборатории на нашей базе, а не имитировать совместную научную деятельность в гостях». Чтобы это ни значило.
Кроме того, достижению личного счастья студентов должны способствовать новые вузовские «тренажёры» для критического мышления, умения отделять мифы от реальности. В качестве примера Дворников приводит идеи создания политического и творческих клубов, собственного вологодского «Сенежа». В крайнем случае таким ментальным тренажёром, повышающим самооценку и уровень дофамина в крови может стать написание научной работы про Оззи Осборна, да, даже громкие акции, драйв, но, как подчёркивает ректор, всегда в рамках здравого смысла и безопасности.
Ну, а возможный моральный дискомфорт от всё более явно набирающего обороты процесса национализации образования – высшего и школьного, - огораживающегося от тлетворного западного влияния, Дворников предлагает с помощью сотрудничества с вузами Африки и других стран БРИКС. Это и способ повышения самооценки на фоне отстающих партнёров, и прививка от ментальной изоляции, и доказательство, что для идей и таланта нет других границ, кроме западных…
За словами вологодского ректора, как показалось, можно различить отголосок ностальгии, которую сегодня испытывает отечественное начальство по оттепельным временам. Точнее по той атмосфере всеобщего счастья характерного для эпохи 1960-х. Ругая сегодня Хрущёва и возвеличивая Сталина или Брежнева, наши руководители хорошо знают, что именно в хрущёвское время советские люди ощущали себя самыми счастливыми. И не только по результатам множества исследований социологов, но по собственному детскому опыту. В конце концов, наш президент в середине 1960-х был подростком и вполне осознавал происходящее вокруг, радовался, наверное, вместе со всеми полёту первого человека в космос, слушал Окуджаву, читал Аксёнова, смотрел фильмы Данелии и Хуциева…
Даже автор тих строк, несмотря на то, что был на десять с лишним лет моложе, в середине 1970-х, уже в брежневском «застое» остро ощущал тоску по совсем недавнему «шестидесятному» счастью (отзвуки которого прогядывали в старых фильмах по телевизору, в разговорах родителей), закончившемуся примерно в 1967 году.
Пожалуй, особенно ценным нынешним руководителям страны в счастье шестидесятых должен казаться тот факт, что оно, это счастье, как отмечал советский философ и социолог Борис Грушин, сочеталось с «полной лояльностью по отношению к существующему в стране общественно-политическому и экономическому строю». И не только (даже не столько) в результате промывания мозгов пропагандой, или страхом перед КГБ. Но потому, что советская идеология и социал-демократическая модель, популярная во всем мире (особенно в современной Европе), имели много общих элементов, что и отвечало реальным устремлениям русского населения.
А, по мнению патриарха советско-американской социологии Владимира Шляпентоха, «эта социал-демократическая модель и сегодня поддерживается большинством населения России (по некоторым позициям до двух третей и даже более), как показывают опросы всех ведущих российских фирм». Эта модель включает такие элементы, как патерналистское государство, гарантирующее минимальное удовлетворение жизненно важных потребностей (или welfare state в западной терминологии), что предполагает бесплатное здравоохранение, и государственный контроль за крупными предприятиями и ценами, и умеренное социальное неравенство.
Если соединить эту модель с сильным традиционным патриотизмом и с характерным для хрущёвской эпохи предпоследним советским романтизмом (последний короткий советский романтизм был порождён перестройкой), питавшимся резкой либерализацией жизни в стране, прекращением массовых репрессий, отменой запрета на перемену места работы и, что особенно важно, постоянным улучшением уровня жизни населения после 1953 года, эффектом первого спутника и полета Гагарина, станут понятен тот высокий уровень лояльного оптимизма, который присутствовал тогда в СССР.
Безусловно, такие умонастроения были бы желательны и властям сегодняшней России. Но для этого надо учесть специфическую роль некоторых ценностей, которые нигде ни до и ни после не играли такой роли в Советской России. И, которые не вполне сочетаются с новым набором «традиционных ценностей». Прежде всего культ образования и знаний и почти всеобщий особенно среди молодежи атеизм. «Обе ценности, - отмечает Грушин, - удивительно успешно были внедрены в сознание населения и, видимо, были по-настоящему интернализованы большинством».
По мнению исследователя, ни в постсоветской России, ни в Америке ничего похожего на ту тягу масс к культуре, образованию, не происходило и не происходит. Впрочем, уже в середине 1970-х Борис Грушин, по его собственному признанию, уже не мог обнаружить следы ни прежнего романтизма, ни первозданной идеологии, основанной на чисто коммунистических идеалах, таких, как вера в падение «ига капитализма», в неизбежность гибели капитализма, в возникновение «мировой коммунистической республики».
Это, кстати, зафиксировал и кинематограф того времени. В частности, фильм, давший название этому материалу, в котором режиссёр и исполнитель главной роли Николай Губенко пытался сделать картину в лирической стилистике советского кино 60-х годов, «не заметив», что времена изменились…
Ничего этого нет и сейчас. И времена совсем другие. Но вернуть, похоже, очень хочется. И, кажется ректор Дворников всерьёз полагает, что именно у него это должно получиться…