Лето, пахнущее полынью и спелыми яблоками, для Романа закончилось слишком быстро.
Оно осталось где-то там, в деревне у бабушки, в залитых солнцем полях, в прохладе речки и в таинственном полумраке старого сарая, где пахло старым деревом и пылью.
А здесь был серый город, надоедливый звонок будильника и стены школы, которые, казалось, впитали в себя за лето запах скуки и мела.
Восьмилетний Роман сидел за своей партой и смотрел в окно, мысленно уносясь к бабушке Анне Антоновне.
Она была не такой, как другие бабушки одноклассников, которые вязали носки и пекли пироги с капустой.
Анна Антоновна была совсем другой. Низкая, жилистая, с цепкими рабочими руками и острым, никогда не унывающим взглядом.
Она научила его не только ловить рыбу и лазить по деревьям, но и кое-чему другому...
Сейчас в кармане его брюк лежал ластик в виде смешарика. Он был чужой, ярко-красный.
Роман то и дело запускал руку в карман и сжимал его в кулаке. Сердце колотилось странно – то ли от страха, то ли от возбуждения.
Мальчик почувствовал себя героем бабушкиных рассказов, тем самым "ловким парнем", который может провести кого угодно.
Прозвенел звонок на перемену. Одноклассники ринулись к двери. По пути в коридор возникло столпотворение.
Рома взглянул на стол учительницы по математике. Там лежала красивая перьевая ручка - подарок выпускников.
Она была как экспонат в музее, ею не писали, но гордились. Роман задержался у стола, сделав вид, что завязывает шнурок.
Сердце застучало так, что он ощущал его в висках. Рука непроизвольно потянулась к столу, легкое движение – и холодный металл пера скрылся в его рукаве.
Рома уже почти вышел в коридор, почувствовав головокружение от собственной наглости, когда чья-то твердая рука легла ему на плечо.
— Роман, вернись, пожалуйста, — голос завуча был спокоен, но в нем не было места для возражений.
Мальчика развернули, и из рукава, как по волшебству, выглянула перьевая ручка.
— Это не я… — начал было он, но слова застряли в горле.
Его взгляд упал на красный ластик, торчавший из кармана его же собственных брюк.
В кабинете у директора, куда его привели, было тихо и пахло деревянной мебелью.
Роман молчал, уставившись в пол. Ему было стыдно настолько, что хотелось провалиться сквозь земля.
— Роман, это уже не первый случай за эту неделю, — сказал директор. — Мы уже беседовали. Твоя мама на работе, но мы ее вызвали. Объясни, зачем ты это делаешь?
Мальчик молчал, сжимая кулаки. Слезы подступили к глазам, но он глотал их, вспоминая слова бабушки: "Мужчины не плачут от ерунды".
— Может, тебе чего-то не хватает? Игрушек, денег на карманные расходы? — не унимался завуч.
И тут Роман не выдержал. Гора стыда, страха и желания оправдаться обрушилась наружу. Он поднял заплаканное лицо и выпалил:
— Я не виноват! Это бабушка, бабушка научила! Она сказала, что воровать – это не страшно, если ты ловкий, и что все так живут!
В дверь кабинета как раз вошла его мама Инна. Она услышала последнюю фразу сына, и ее лицо побелело.
*****
Дорога домой прошла в гробовом молчании. Инна не кричала и не ругалась. Она была бледна и сосредоточенна.
Роман почувствовал, что эта тишина страшнее любой бури. Дома он сразу рванулся в свою комнату, но мама остановила его.
— Садись, Ром. Нам нужно поговорить, без всякого вранья.
Она присела напротив него, и сын увидел в ее глазах боль и растерянность. Это было хуже всего.
— Что значит "бабушка научила"? — спросила она тихо. — Говори все, как было.
И Роман, рыдая, выложил все. Как они с бабушкой "ходили" на соседнюю улицу за картошкой, как "тырили" из лотка с фруктами персики и сливы.
— Бабушка сказала: "Смотри, Ромка, какая жизнь красивая", и взяла один персик, потом - второй, и сунула мне в карман, — всхлипывал мальчик. — Я испугался, говорю: "Тетя отругает!" А бабушка засмеялась и сказала: "А ты ответь, что вы, милая, я просто смотрю". А сама взяла еще один персик и сунула в свою сумку. Хозяйка не видела...
— И что потом? — голос Инны дрогнул.
— Потом… потом она мне сказала, что все так делают. Кто ловкий, тот и живет хорошо, и что она всю жизнь так прожила и нас, тебя и дядю Лешу, вырастила. Мы с ней еще у одного дядьки с прицепа арбуз "стибрили". Она назвала это "взять на слабо". Говорила, что это веселая игра. Я… я и правду подумал, что это игра и что все так делают… А в школе… я просто хотел быть ловким, как и она..
Инна закрыла лицо руками. В ее памяти всплывали обрывки детства: то новая заколка, "найденная" матерью, то пачка масла, "доставшаяся" ей каким-то хитрым способом. Она всегда отмахивалась от этих воспоминаний, списывая на тяжелые времена. Но научить этому ее ребенка…
— Роман, — она с трудом подобрала слова, — то, что сделала бабушка – это очень и очень плохо. Это не игра. Воровать – это преступление. Это подло и низко. Ты причинил боль своим одноклассникам, ты подвел учителей и меня. Ты понимаешь это?
— Да, — прошептал мальчик и снова уставился в пол. — Мне очень стыдно, мама...
— Хорошо, что стыдно. Это значит, что ты хороший человек, и ты все понимаешь. Завтра мы идем в школу, ты лично извинишься перед всеми и вернешь все, что взял, а вечером мы серьезно поговорим с бабушкой.
У Романа в глазах появился ужас, страх и стыд.
— По телефону?
— Нет, Рома, по видеосвязи. Ты должен присутствовать.
*****
Вечером того же дня экран ноутбука осветил напряженные лица Инны и Романа.
На другом конце, в уютной деревенской кухне, сидела Анна Антоновна. Увидев их, она расплылась в улыбке.
— Иннуся! Ромочка! Здравствуйте, родные! А я вам вареньица нового сварила, грушевого, как раз хотела посылку собирать…
— Здравствуй, мама, — голос Инны был холоден и ровен. — У нас к тебе серьезный разговор.
Анна Антоновна насторожилась, ее бойкие глаза сузились и забегали по сторонам.
— Что такое? Романа что-то случилось?
— Да. Случилось. Его поймали в школе на воровстве. Неоднократно. Он воровал у одноклассников, у учителей...
— Что?! — бабушка всплеснула руками. — Да как он посмел?! Инна, ты же его хорошенько отругала? Мальчишке нужно всыпать, чтобы неповадно было! Это же такое позорище!
— Он говорит, что ты его научила, — Инна произнесла эту фразу тихо, но четко, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся боль.
Наступила мертвая тишина. Анна Антоновна замерла, ее улыбка медленно сползла с лица.
— Что? Что я? Что за чушь? Роман, ты что же это на бабушку решил все свалить?
— Бабушка, ты же сама все лето говорила, что "надо брать, если плохо лежит..."
— Не мели чушь! — возмутилась Анна Антоновна.
— Это не чушь, мама, — Инна резко одернула мать. — Он все подробно рассказал и про персики, и про арбуз с прицепа. Про то, что ты называла это "игрой" и "жизненной ловкостью".
Лицо Анны Антоновны изменилось. Испарина выступила на лбу. Она попыталась сохранить уверенность, но было видно, что почва уходит из-под ее ног.
— Ну, подумаешь, ерунда какая-то! — женщина махнула рукой, пытаясь перевести все в шутку. — Мелочи... Яблоко, арбуз… Мы же по-доброму, по-соседски! Они же не обеднеют!
— Для Романа это не мелочи! — голос Инны наконец сорвался, в нем зазвучали слезы и гнев. — Для него авторитетная бабушка объяснила, что воровать – это нормально! Он понес эту "норму" в школу! Теперь Рома - вор в глазах всего класса! Из-за тебя!
— Да что ты раздуваешь из мухи слона?! — вспылила наконец и Анна Антоновна. — В жизни всякое бывает! Надо уметь вертеться! Я вас, двоих детей, одна поднимала, после того как твой отец нас бросил! На одну зарплату! И ничего, выжили как раз потому, что не брезговала! Хотела и внука жизни научить, чтобы не растяпой был!
— Научить жизни?! — Инна вскочила с места. — Ты научила его преступлению! Ты научила его бесчестию! Ты чуть не сломала ему жизнь! Ты думаешь, мне было легко, когда я видела, как ты тащишь из совхоза то свеклу, то гвозди? Мне было стыдно! Я над собой работала годами, чтобы забыть эти "уроки"! А ты… ты сразу взялась за моего сына!
Анна Антоновна посмотрела в экран, и ее уверенность на глазах стала таять, уступая место растерянности и, впервые, стыду.
Она взглянула на заплаканное лицо дочери и на испуганное лицо внука, который молчал, не вступаясь за нее.
— Я… я же не со зла, — наконец прошептала Анна Антоновна. — Я хотела как лучше. Развлечь его. Показать, что я еще ого-го.
— "Как лучше"? — Инна медленно присела, обессилев. — Мама, послушай себя. Ты оправдываешь воровство. Ты не понимаешь, что это плохо. Это самое страшное. Поэтому сейчас я тебе скажу вот что. До тех пор, пока ты не поймешь и не признаешь, что была не права и что ты чуть не погубила внука своими "уроками", ты не увидишь ни меня, ни Романа. Мы прекращаем общение.
На лице Анны Антоновны отразился настоящий ужас. Одиночество в деревне, без звонков, без новостей о внуке – это был приговор.
— Инна! Да как ты можешь?! Я же мать твоя!
— И я – мать Романа, — твердо ответила Инна. — И моя обязанность – защитить его, в том числе и от дурного влияния. Роман, ты что-то хочешь сказать бабушке?
Мальчик молча посмотрел на экран. Он видел, как его бойкая, вечная бабушка вдруг поникла, стала маленькой и старой.
— Мне было очень весело с тобой летом, — тихо сказал внук. — Но то, чему ты меня научила… это неправильно. Мне теперь очень стыдно и больно.
Роман отвернулся и вышел из комнаты. Анна Антоновна замерла. Слова внука, сказанные без злобы, с одной лишь горькой констатацией, подействовали на нее сильнее, чем все крики дочери.
Она молчала, глядя в пустоту перед собой, и по ее щекам медленно поползли слезы.
— Простите меня, — наконец выдохнула она, не глядя в камеру. — Я… я старый, глупый человек. Я не подумала…
Инна посмотрела на плачущую мать, и ее собственное сердце сжалось от боли. Но она знала, что это необходимо.
— Подумай, мама. Подумай хорошенько. Когда будешь готова к настоящему, честному разговору – позвонишь. Пока – до свидания.
Она сбросила звонок. Той ночью в двух домах никто не мог уснуть. Роман видел во сне, как за ним гонятся ластики и перьевые ручки.
Инна перебирала в памяти свое детство, отделяя любовь к матери от стыда за ее поступки.
А в деревне Анна Антоновна сидела в темноте на кухне и рассматривала фотографии, где она была молодой, с двумя детьми за руку.
Около двух недель Инна с Романом не созванивались с пожилой женщиной. Она позвонила сама, спустя указанный срок.
— Как ваши дела? — как ни в чем не бывало спросила Анна Антоновна у родственников.
— Мама, ты только за этим позвонила? — сухо спросила Инна.
— Нет, не только за этим. Я позвонила извиниться, — озадаченно вздохнула женщина. — Да, я переборщила. Тогда мне казалось, что это весело...
— А сейчас? — холодным тоном уточнила дочь.
— Сейчас я так не думаю. Простите. Если Рома слышит, то пусть поймет, что нельзя брать чужое...
— А ты зачем брала? — Инна напомнила матери про прошлые годы.
— Когда? Если без Ромки, так жизнь была тяжелая. Все тащили, и я тащила. За это меня не нужно осуждать. Это все к внуку вообще никак не относится, — строго проговорила Анна Антоновна.
Женщина замолчала и с задумчивым видом посмотрела на мать. Молчание, казалось, растянулось.
— Ладно, мама, я тебя прощаю, но только больше так не делай! — вздохнула Инна. — Я еле-еле эту ситуация смогла замять. На Ромку все одноклассники и учителя теперь косятся.
Анна Антоновна улыбнулась. Она была рада тому, что дочь ее простила, и теперь снова можно было общаться с внуком.
Однако свою привычку "подтыривать" женщина никуда не подевала. Только теперь она это делала без свидетелей.