— Верни мне мои восемьсот тысяч. Немедленно.
Эти слова прозвучали не как просьба. Они не были вопросом или предложением для обсуждения. Они упали в оглушительную тишину нашей маленькой, заставленной мебелью кухни, как тяжёлые, грязные камни. И разбили вдребезги всё. Всё, что я так старательно, по кирпичику, по соломинке строила последние восемь лет. Всю мою наивную, дурацкую веру в то, что у нас есть «мы».
Восемь лет. Вдуматься только. Целая вечность, маленькая жизнь. Мы с Виктором съехались, когда мне было двадцать пять, и я ещё верила в сказки. В бабушкину хрущёвку, пропахшую нафталином, валокордином и старыми книгами. Одна крохотная комната, где каждый скрип потёртых половиц был общим, где мы засыпали под гул древнего холодильника «ЗиЛ». Тогда это казалось таким романтичным. Ну, понимаешь, как в кино. Начало большой истории любви. Мы не были расписаны, но какая, к чёрту, разница, когда он при друзьях называл меня женой, а я его — мужем? Мы были семьёй. Я так думала. Я так отчаянно, так слепо в это верила.
Шли годы. Романтика облупилась, как старая краска на кухонных шкафах, уступая место вязкому, серому быту. Продавленный диван, на котором мы спали, вечно капающий кран, от звука которого я просыпалась по ночам, и соседи за тонкой картонной стенкой, чью жизнь мы знали лучше своей. Мечта о своём, о новом, о настоящем доме становилась всё навязчивей, превращаясь в идею фикс. Это была моя мечта, если уж быть до конца честной. Виктор, кажется, вполне свыкся, пустил корни в этот старый быт. «Да нормально же живём, Алён, чего тебе не хватает? Крыша над головой есть, я рядом», — лениво говорил он, лёжа на том самом диване перед вечно бормочущим телевизором. А мне не хватало воздуха. Мне не хватало своего пространства, своего угла, где не будет памяти о чужой жизни, где всё, до последней дверной ручки, будет нашим. Совместным.
И вот в прошлом году я решилась. Ипотека. Страшное, чужое слово, от которого бросает в холодный пот. Я собрала все документы, все свои жалкие сбережения, которых, конечно, было кот наплакал. Банк долго морщился, рассматривал меня под микроскопом и, скрипя сердце, одобрил два миллиона двести тысяч вместо нужных трёх. Не хватало самой малости, которая казалась непреодолимой пропастью. Первоначального взноса.
И тут Виктор повёл себя как герой из моих девичьих грёз. Как настоящий мужчина, которым я его всегда хотела видеть. Он обнял меня прямо в коридоре, когда я сидела на пуфике, тупо глядя на банковское письмо, и сказал: «Алёнка, ну что ты раскисла? Мы же команда, мы же семья. Твоя мечта — моя мечта. Я возьму кредит. Эти несчастные восемьсот тысяч. Это будет мой вклад в наше общее семейное гнёздышко, поняла?» Я плакала от счастья. Правда, рыдала, уткнувшись ему в плечо, размазывая тушь по его футболке. Мне казалось, вот оно, то самое доказательство. Он тоже этого хочет. Он со мной. Он — моя каменная стена, моя опора.
Он и правда взял эти деньги. Быстро, без лишних вопросов. Ипотеку, само собой, оформили на меня. Ну а как иначе? Квартира-то моя, бабушкина, на первый взнос пошла, да и основной заёмщик с белой зарплатой — я. Он как бы просто помог. Как любящий муж помогает жене. Просто и естественно.
И начался мой личный, персональный ад. Почти вся моя зарплата — в бездонную, голодную пасть ипотечного счёта. Каждый месяц, до последней копейки. Мы договорились, что коммуналка пополам, а остальное — на нём. Питание, бытовая химия, какие-то мелочи для дома. И вроде бы всё честно, да? Только эта честность очень скоро стала ежедневным поводом для унижений.
Я помню, как мы стояли в супермаркете. Я потянулась за пачкой творога, который любила на завтрак. Он выхватил её у меня из рук и с громким цоканьем поставил обратно на полку. «Ты цену видела? Возьми тот, по акции. Или мы теперь шикуем на мои деньги?» — сказал он так громко, что женщина рядом обернулась. Я залилась краской, мне хотелось провалиться сквозь пол.
Каждая покупка превратилась в пытку.
— Новые джинсы? Ну да, тебе же надо хорошо выглядеть на своей работе. А то, что я пашу, чтобы тебя, принцессу, кормить, это так, мелочи жизни.
Я глотала слёзы, когда он засыпал, отвернувшись к стене. Между нами легла ледяная пропасть.
Каждый купленный мной шампунь, каждая пачка чая, не дай бог, не самая дешёвая, сопровождалась его тяжёлым вздохом и взглядом, полным немого упрёка. Словно я была не любимой женщиной, а непосильной ношей, обузой, которую он вынужден был тащить. Он перестал дарить мне цветы даже на день рождения. Забыл про годовщину нашего знакомства. Любые разговоры о будущем неизменно сводились к деньгам. Точнее, к их отсутствию у меня и к тому, как неимоверно тяжело ему приходится нас обоих содержать. Он словно начисто забыл, куда уходят все мои деньги. Забыл про стройку, про нашу общую, как я всё ещё по инерции считала, мечту.
А я терпела. Скрипела зубами и терпела. Убеждала себя, что он просто устал, что на нём большая ответственность, что это всё временно. Я смотрела на фотографии нашего будущего дома в телефоне. Вот наш этаж. Вот наше окно. Скоро, совсем скоро всё изменится. Мы переедем, продадим эту тесную, душную хрущёвку, и всё наладится. Обязательно наладится. Я так себя убеждала.
И вот дом сдали. Ключи. Я держала их в руке, холодные, новенькие, и они казались мне ключами от рая. Наконец-то! Мы нашли покупателей на старую квартиру. Невероятно быстро, очень удачно. На руках оказалась приличная, круглая сумма. Мои планы были просты и логичны, как дважды два. Часть денег — сразу в банк, чтобы уменьшить ежемесячный платёж и дышать стало хоть немного легче. А на остальное — ремонт. Самый простой, без изысков, но свой. И мебель. И техника.
Я летала на крыльях. Я уже представляла, какого цвета будут стены в нашей спальне, какой уютный диван мы поставим в гостиной. Вечером, после сделки, я нашла в шкафу какую-то забытую бутылку дешёвого шампанского и разлила по бокалам.
— Вить, представляешь, мы это сделали! Мы! — щебетала я, не в силах сдержать радости. — Сейчас часть ипотеки закроем, и сразу так легко станет. А на ремонт и обстановку нам как раз хватит. Я тут присмотрела такую плитку в ванную, небесно-голубую, как ты любишь...
Он молчал. Смотрел на меня как-то странно. Неподвижно. И холодно. Так смотрят на назойливую муху, которую хочется одним движением прихлопнуть. А потом сказал. Те самые слова, которые разделили мою жизнь на «до» и «после».
— Верни мне мои восемьсот тысяч. Немедленно.
Я сначала даже не поняла. Мозг отказывался воспринимать. Улыбнулась глупо, растерянно.
— В смысле?.. Вить, ты шутишь? Какие твои?
— Которые я брал в кредит для тебя. Восемьсот тысяч. Ты продала квартиру, у тебя есть деньги. Отдай мой долг.
Воздух застыл в комнате. Стал плотным, вязким, как кисель. Я не могла вздохнуть. Бокал в моей руке задрожал.
— Погоди... я ничего не понимаю. Ты же говорил... ты говорил, это твой вклад. В наше общее жильё...
Он расхохотался. Громко, грубо, без капли веселья. Этот смех резанул по ушам, по нервам.
— Общее? Алён, ты с ума сошла? Очнись. Квартира на кого оформлена? На тебя. Ипотека на ком висит? На тебе. С какой это стати я должен вкладываться в твою личную собственность? Я тебя три года кормил, поил, одевал, пока ты копейки свои в бетон вкладывала! Помнишь то зимнее пальто? А отпуск на море два года назад? Думала, это бесплатно? Считай, что я платил за аренду и твоё содержание. А теперь будь добра, верни мои деньги. Я не собираюсь оплачивать твои ремонты и твои дизайнерские хотелки.
Он говорил, а я смотрела на него и не узнавала. Передо мной сидел чужой, злой, мелочный и абсолютно незнакомый человек. Куда делся тот парень, который обещал быть опорой? Который так красиво говорил про «семейное гнёздышко»? Это всё было ложью? Весь этот дешёвый спектакль был только для того, чтобы в удобный момент потребовать своё с процентами?
— Но... тогда получается... всё на мне? — прошептала я одними губами. — И покупка, и ремонт... всё-всё? А твой какой тогда вклад?
— Мой вклад? — он аж побагровел, вскочил на ноги и с силой ударил кулаком по столу. Бокалы подпрыгнули, шампанское выплеснулось на скатерть. — Мой вклад — это то, что ты не умерла с голоду всё это время! Что у тебя была крыша над головой! Или ты думала, я благотворительностью тут занимаюсь? Хватит, насиделась на моей шее. Отдавай деньги. Остальное — это твои, и только твои проблемы.
И в этот момент что-то сломалось. Окончательно. Не во мне. Во всём мире вокруг меня. Розовые очки, которые я упрямо носила восемь лет, не просто треснули — они разлетелись на миллион мельчайших, острых осколков, впиваясь в самое сердце. Не было никакого «мы». Никогда. Был он, и была я. Удобная соседка, которая сама платит за свою половину комнаты, а в перспективе ещё и обеспечит его новым, комфортным жильём. А он просто жил рядом. И скрупулёзно считал каждый кусок хлеба, положенный в мой рот.
Слёз не было. Внутри всё выгорело дотла. Остался только холодный, звенящий пепел и странная, пугающая пустота.
Я подняла на него глаза. Спокойно. Кажется, впервые в жизни так по-настоящему спокойно.
— Хорошо, Виктор. Я отдам тебе твои деньги. Все до копейки. Завтра же. Но после этого ты соберёшь свои вещи и уйдёшь. Нас больше нет.
Он, кажется, опешил. Наверное, ждал истерики, мольбы, слёз. А получил вот это. Он что-то кричал мне вслед, когда я вышла из кухни. Что-то про неблагодарность, про то, что я ещё приползу к нему на коленях. Я не слушала. Я уже его не слышала.
Он ушёл на следующий день. Молча, забрав свои восемьсот тысяч. Прихватил с собой кофеварку, которую мы покупали вместе на мою первую премию. Даже не попрощался. Просто хлопнул дверью. Дверью моей старой, проданной квартиры.
И вот я стою посреди пустой бетонной коробки. Моей квартиры. Стены серые, голые, шершавые. В воздухе пахнет пылью и краской. Гуляет эхо от моих шагов. В кармане — ключи, в банке — огромный, душащий ипотечный долг. И деньги, которых теперь едва хватит на самый дешёвый ламинат и обои. Мне страшно. До чёртиков. До дрожи в коленях.
Но знаете что? Я подхожу к огромному, от пола до потолка, окну. Смотрю на город внизу. И я впервые за долгие годы дышу. Дышу полной грудью. Да, это моя ипотека. Мой долг. Мой ремонт. Мои проблемы. Но это и моя квартира. Моя свобода. И никто. Слышите? Никто. Никогда. Больше не посмеет попрекнуть меня куском хлеба в моём собственном доме. Я справлюсь. Обязательно справлюсь. И первая стена, которую я покрашу, будет ярко-жёлтой. Солнечной. Той, которую он бы никогда не одобрил.