Хабаровский край, 1956 год. Осень в деревне Соколовка выдалась на редкость холодной и промозглой. Тайга, подступавшая к самым огородам, будто выдыхала на нас сырость и предзимний холод. Мы, ребятня, уже давно перестали бегать босиком — обычно мы делали это с ранней весны и до первых заморозков, но в тот год земля остыла рано, затянувшись утром хрустящим инеем.
Одежду в нашей семье донашивали друг за другом. Я была младшей, и мне почти всегда перепадало самое залатанное и выцветшее. С обувью дело обстояло ещё хуже. Поэтому тот осенний холод пробирал до костей. Я сильно простыла. Сначала просто кашляла и хлюпала носом, но потом по всему телу, с спины и на ногах, пошли страшные красные бугры — чирьи. Они зрели, болели, мешали спать и даже сидеть.
Врача в деревне не было. Ближайший фельдшерский пункт — за двадцать вёрст, и дорогу после дождей размыло так, что ни проехать, ни пройти. Родители лечили меня своими силами: прикладывали печёный лук, заваривали какие-то травы, но становилось только хуже. Я металась в жару, а гнойники разрастались, сливаясь в багровые острова.
Как сейчас помню вечер, когда мама, вытирая руки о фартук, тихо сказала отцу: «Всё, Василий. Ведёшь её к бабке Авдотье. Иначе совсем замучается дитё».
Лицо отца, усталое и осунувшееся за эти дни, стало суровым. Он был партийным, секретарём сельсовета. Для него бабка Авдотья была пережитком тёмного прошлого, знахаркой, а то и того хуже. Обратиться к ней — значит подписать себе приговор. Потерять партбилет, работу, а вместе с ней и уважение — по тем временам это было равносильно краху всей жизни.
«С ума сошла, Анюха?! — прошипел он, чтобы не слышали мы с братьями. — Я кому? Я — к этой… ведьме? Да меня же на собрании засмеют! Из партии выгонят в два счёта!»
«А мне что, на партию смотреть, когда она у меня горит? — голос матери дрогнул, и она смахнула слёзу тыльной стороной ладони. — Без партбилета жить будем. А без дочки — нет».
Спор их шёл тихо, но ожесточённо. Отец ходил по избе из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки. Он смотрел на меня, на моё распухшее от жара и слёз лицо, и в его глазах боролись страх за меня и страх перед системой, частью которой он был.
Взрослые говорили, что на отшибе, в маленьком домике, по окна вросшем в землю, живёт ведьма. Нам, детям, запрещали даже близко подходить к нему. Мы, замирая от страшного любопытства, оббегали его стороной, боясь бросить взгляд на покосившиеся ставни. Но сами взрослые по ночам тихонько пробирались к её порогу. Она принимала роды, спасала коров от ящура, могла остановить кровь и дать совет — как сохранить семью, остудить мужний гнев. Никто не знал, сколько ей лет и какая у неё фамилия. Для всех она была просто бабка Авдотья.
В ту ночь родители завернули меня в колючее байковое одеяло и понесли через всю спящую деревню. Отец нёс меня на руках, мама шла рядом, пугливо озираясь. Небо было чёрным, звёздным и бесконечно холодным. Фонарей не было, и дорогу от слабого света окон и месяца было почти не видно. Я плакала тихо, от слабости и страха. Боялась, что сейчас меня оставят одну с той самой ведьмой.
Домик Авдотьи и правда казался нежилым — низкий, приземистый, он сливался с землёй. Из трубы слабо вился дымок, пахнущий прелыми листьями и чем-то горьковатым, травяным. Отец, помедлив, тихо постучал в потемневшую от времени дверь.
Она открылась почти сразу, будто старушка ждала нас. На пороге, освещённая тусклым светом керосиновой лампы из-за спины, стояла маленькая, вся в тёмном, женщина. На голове у неё был тёплый платок.
«Заходите, не стойте на холоде», — сказала она тихим, но удивительно твёрдым голосом.
Мы вошли в избу. Воздух здесь был густой, насыщенный — пахло сушёными яблоками, дымком, травами и ещё чем-то молочным, кислым. В красном углу темнели лики старых икон.
Мать, запинаясь, стала объяснять. Авдотья молча подошла ко мне, развернула одеяло. Её руки, шершавые и узловатые, были удивительно тёплыми. Она внимательно, без брезгливости, осмотрела мою спину и ноги, покрытые гнойными нарывами. Потом подняла глаза на отца.
«Дело плохо, батюшка, — тихо сказала она. — Дите-то совсем ослабло, зараза пошла по всему телу. Не жилец, пожалуй что».
Отец, всегда такой строгий и несгибаемый, вдруг сдался. Он не выдержал её спокойного, полного нечеловеческой печали взгляда. Он опустился на лавку у двери, закрыл лицо крупными, уставшими руками и заплакал — тихо, по-мужски, беззвучно и оттого ещё страшнее.
«Но попытаться можно, — продолжила Авдотья, маме. — Оставь её тут. Придёшь через три дня. Заберёшь. Вылечу — жить будет. Нет… что ж, греха на тебе не будет, всё сделаю, как надо».
Услышав, что меня оставят здесь одну, я забилась в истерике, запричитала, что боюсь ведьму, что хочу домой. Бабка Авдотья не стала ругаться или уговаривать. Она просто положила свою тёплую, шершавую ладонь мне на лоб. И странно — от этого прикосновения стало немного спокойнее.
«Не бойся, девонька, — сказала она голосом, в котором вдруг не осталось ни капли старости, только сила и уверенность. — Я тебя не обижу. Спи».
Родители ушли, закрыв за собой скрипучую дверь, и я осталась одна в полумраке странной избы. Воздух был густым и насыщенным, пахло дымом, сушеными травами и чем-то кисловатым, напоминающим творог. Я лежала на широкой деревянной скамье лицом вниз, так как спина и ноги были сплошь покрыты болезненными гнойниками. Грубая ткань, которой бабка Авдотья накрыла меня, кололась о кожу, но почти сразу же она стала прикладывать к моим ногам и спине что-то невероятно теплое, влажное и пахнущее луговыми цветами и медом. От этого тепла боль начала отступать, уступая место тяжелой дремоте.
Я провалилась в сон, но сквозь него ощущала каждое движение старушки. Она то подкладывала под бок теплую грелку, обернутую в мягкую холстину, то поправляла ткань, шепча что-то неразборчивое, похожее то ли на молитву, то ли на старинный заговор. Иногда она подходила к печке, и я сквозь сон слышала, как шуршат сухие ветки, как позвякивает крышка чугунка. Пахло вареными кореньями и ржаным хлебом. Этот простой, живой запах постепенно развеивал мой детский ужас перед «ведьмой». Это был запах обычной жизни, такой же, как у нас дома.
Я не знаю, сколько времени прошло, когда я наконец открыла глаза. В избе горела та же керосиновая лампа, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Бабка Авдотья сидела на табурете рядом, чистила какой-то корешок. Увидев, что я проснулась, она отложила нож и подошла ко мне.
«Ну что, живёшь, красавица?» — сказала она, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок, похожие на лапки паука. Она улыбнулась, и её лицо, показавшееся мне сначала страшным, теперь выглядело просто очень усталым и добрым. Сильными, натруженными руками она легко перевернула меня на спину. Боль почти ушла, осталась лишь тупая ломота.
«Теперь, голубушка, самое главное, — сказала она, накрывая моё лицо той же грубой, но чистой тканью. — Дыши ровно, не бойся. Сейчас дымком целебным подышишь, и вся хворь из тебя вон выйдет».
Я зажмурилась под тканью, чувствуя, как по телу разливается новая волна страха. Но он был уже не таким острым. Я услышала, как она что-то подожгла на углях из печки. Пахло это не дымом, а каким-то горьковатым, но приятным дымком, как от тлеющих можжевеловых веток. Он проникал под ткань, обволакивал лицо, но не щипал глаза и не перекрывал дыхание. Сквозь шорох тлеющих трав я снова услышала её низкий, монотонный голос. Она не завывала и не шептала заклинания, а тихо и уверенно читала слова, очень похожие на церковные молитвы. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Целителю и врачу недугующих, услышь рабу свою…»
Под этот мерный, убаюкивающий голос и целебный дым я снова уснула. На этот раз сон был крепким и безмятежным, без жара и кошмаров.
Меня разбудил стук в дверь и голос моей мамы. Я открыла глаза. В избу, пугающе бледная, с расширенными от страха глазами, вошла мать. В руках она сжимала узелок. Бабка Авдотья молча кивнула на меня. Мать бросилась ко мне, стала торопливо ощупывать мои руки, спину, смотреть в лицо. На её глазах выступили слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. Краснота сошла, гнойники подсохли, остались лишь темно-розовые пятна и коросты.
«Слава тебе, Господи… Спасибо тебе, бабушка, родная ты моя…» — мама залепетала, плача и смеясь одновременно, и сунула Авдотье тот самый узелок. Из него выглянуло несколько куриных яиц — огромная ценность в нашем бедном хозяйстве, последнее, что было в закромах.
Бабка Авдотья не стала отнекиваться, не стала делать вид, что это неважно. Она приняла узелок молча, с тем же чувством собственного достоинства, с каким, должно быть, принимала когда-то знатных пациентов, и бережно поставила его на лавку. Её жест говорил: «Я сделала тяжёлую работу и приняла то, что мне положено».
«Выхаживай теперь, — тихо сказала она матери. — Бульончиком куриным, покрепче, пои её. Хлебным мякишем тёплым к ранкам прикладывай. Окрепнет».
Мама, всё ещё плача и кланяясь, закутала меня в одеяло и понесла к двери. На пороге я обернулась и посмотрела на старушку. Она стояла посреди своей тёмной, пропахшей дымом и травами избы, одинокая и бесконечно сильная. И я, семилетняя девочка, вдруг поняла, что видела не ведьму, а что-то совсем другое, чего не могла тогда назвать.
Возвращение домой было похоже на странный, размытый сон. Мама несла меня на руках, крепко прижимая к себе, и я чувствовала, как учащенно бьется ее сердце. Она не говорила ни слова, только изредка останавливалась, чтобы поправить одеяло, и тогда ее пальцы трепетно касались моей щеки, словно она проверяла, не привиделось ли ей это чудесное исцеление.
Дома нас ждал отец. Он не сидел, а стоял посреди горницы, напряженный, как струна, и лицо его было серым от бессонницы и тревоги. Когда мы вошли, он сделал шаг вперед и замер, не решаясь спросить.
«Жива… — выдохнула мама, и голос ее сорвался на счастливый смех сквозь слезы. — Смотри, Василий, совсем чистая стала, только следы остались».
Отец медленно подошел, опустился на колени передо мной и осторожно, будто я была хрустальная, развернул одеяло. Его большие, грубые рабочие руки с невероятной нежностью коснулись моей спины, где еще вчера бушевало воспаление. Он долго молча смотрел, вглядываясь в заживающие ранки, и я увидела, как дрогнула его твердая, обычно непроницаемая маска. Он не заплакал, как тогда у Авдотьи, но глаза его стали влажными и очень усталыми. Он просто прижал меня к себе, крепко-крепко, и прошептал хрипло: «Доченька моя… родная».
В тот вечер в нашей избе будто поселился свет. Мама растопила печь, и дом наполнился непривычно вкусными запахами. Она сварила тот самый крепкий куриный бульон, о котором говорила знахарка, хотя я знала, что эта курица была нашей кормилицей, несущей яйца. Но сейчас это не имело значения. Отец молчал больше обычного, но его молчание было не угрюмым, а задумчивым, полным какого-то внутреннего пересмотра всего, во что он верил.
Он несколько раз подходил ко мне, просто чтобы положить руку на лоб и проверить, нет ли жара. И в его прикосновении я чувствовала не только облегчение, но и тень какого-то нового, непонятного мне тогда стыда.
Прошло несколько дней. Я быстро шла на поправку, набираясь сил. Однажды вечером, когда мама вышла за водой, отец подсел ко мне на лежанку.
«Как она… бабка-то… тебя лечила?» — спросил он тихо, глядя куда-то в сторону, на темнеющее за окном небо.
Я рассказала про теплые компрессы, про горьковатый дымок, под который я уснула, про ее молитвы. Отец слушал, не перебивая, и кивал.
«Она молитвы читала, папа, церковные», — добавила я, и почему-то мне показалось, что это важно сказать.
Он вздохнул, глубоко и тяжело. «Знаю я эти молитвы… — пробормотал он. — В детстве моя бабка тоже шептала их, когда я болел». Он помолчал, а потом добавил уже совсем тихо, больше для себя: «Не ведьма она. Никогда ведьмой не была. Врач она. Деревенский врач. Просто другого у нас… не оказалось».
В его словах была горькая правда и мучительное осознание того, что система, которой он служил всей душой, подвела его в самый страшный момент. Что спасла его ребенка не она, а тот самый «пережиток прошлого», с которым он так яростно боролся на собраниях.
Больше он никогда не вспоминал о бабке Авдотье вслух. Но я заметила, что с той осени он изменился. На сельских сходах, когда кто-нибудь из стариков заговаривал о ней с просьбой помочь, отец уже не обрывал их резко, не говорил о «мракобесии». Он просто хмурился и отводил глаза, делая вид, что не слышит. А однажды я видела, как он на рассвете, крадучись, чтобы никто не увидел, положил на крыльцо ее избы мешочек с картошкой и несколько луковиц. Он не сказал ни слова благодарности вслух, но этот мешочек был красноречивее любых слов.
Я выздоровела полностью. Следы от чирьев со временем сошли, не оставив и памяти. Но память о той осени, о страхе родителей, о теплых руках бабки Авдотьи и о горьком молчании отца осталась со мной навсегда. Это был урок, куда более глубокий, чем все школьные учебники. Урок о том, что настоящая человечность, милосердие и умение порой живет не в параграфах уставов и не в партбилетах, а в темных, пропахших дымом избах на самом краю деревни. И что иногда самое большое мужество — это не громко осуждать, а тихо принести мешочек картошки тому, кто спас твоего ребенка, рискуя сам оказаться на краю пропасти.
Прошли годы. Я выросла, уехала из Соколовки, получила образование. Жизнь шла своим чередом, но память о том осеннем чуде тихо жила во мне, с каждым годом обрастая новым смыслом.
Однажды, уже в семидесятых, мне довелось побывать в командировке в Хабаровске. Воспользовавшись случаем, я решила съездить в родные места. Дорога в Соколовку теперь была наезженной, по деревне бегали ребятишки в добротных ботиночках, а на месте нашего старого дома красовался новый сруб — жили там уже совсем другие люди.
Сердце защемило от щемящего чувства ностальгии. Ноги сами понесли меня на тот самый край деревни. Я шла, почти не надеясь увидеть что-либо, кроме пустыря. Но нет — домик бабки Авдотьи стоял на своем месте, все такой же покосившийся, вросший в землю по самые окна, будто время над ним было не властно. Только ставни висели еще кривее, а крыша поросла густым мхом.
Я осторожно подошла к нему. Дверь была закрыта. Из трубы не шел дым. Я уже решила, что изба давно пустует, как вдруг услышала из-за угла шорох граблей. Обогнув дом, я увидела ее.
Она сидела на завалинке, греясь на слабом осеннем солнышке. Она казалась такой же древней и неизменной, как сам этот дом, как земля вокруг. Та же темная, потертая одежда, тот же платок на голове. Руки, лежавшие на коленях, были теми же самыми узловатыми, шершавыми руками, что когда-то спасли мне жизнь. Она смотрела куда-то вдаль, на желтеющую тайгу, и взгляд ее был абсолютно ясным и спокойным.
Я замешкалась, не зная, как подойти, что сказать. Стоит ли беспокоить? Узнает ли она меня? Но она, не поворачивая головы, тихо сказала: «Подходи ближе, девонька. Не стой на холоде. Старая я, зябну быстро».
Я подошла и присела рядом на бревнышко. Вблизи ее лицо казалось изрезанным морщинами, словно старый высохший гриб, но глаза — светлые, пронзительные — смотрели на меня с бездонной, тихой мудростью.
«Здравствуйте, бабушка Авдотья», — выдохнула я. Она внимательно посмотрела на меня,и в глубине ее глаз мелькнула искорка узнавания. «А…соколовская… Чирьями-то обсыпало тебя тогда… — кивнула она. — Живешь? Здорова?» «Да,бабушка, спасибо вам. Живу, здорова. Вы меня тогда… вылечили». Она махнула рукой,будто отмахиваясь от назойливой мухи. «Бог лечил,а я так… руки прикладывала. Это он, батюшка, жалеет малых да старых. А мне что… я лишь инструмент в его руках».
Мы помолчали. Воздух был наполнен тишиной и покоем. «А батя твой…партийный… как он?» — неожиданно спросила она. «Отец…он хорошо. Жив, здоров. Работает». «Передай ему от меня низкий поклон.Мужик он правильный, с душой. Сердце у него не зачерствело, не зазверело от власти. Это редкость».
Я кивнула, зная, какую внутреннюю борьбу стоил ему тот визит к ней. И как он, рискуя всем, все же нашел в себе силы поступить по-человечески.
Перед уходом я сунула ей в руки заготовленную заранее пачку денег. Она посмотрела на купюры, потом на меня, и в ее глазах мелькнула не то укоризна, не то печаль. «Зачем?Мне ничего не надо. Мне девать-то некуда. Огородик, коза… мне и этого хватает». Но я настаивала, чувствуя, что должна хоть как-то отблагодарить ее за ту жизнь, что она мне подарила.
Она вздохнула, повязала платок потуже и медленно поднялась с завалинки. «Ладно…раз такое дело, помоги мне тогда. Дровец наруби, старухе. Руки уже не те, не поднимают топор».
Я с радостью согласилась. Пока я колола принесенные ею поленья, она сидела рядом на чурбаке и молча наблюдала. В ее молчании не было неловкости, оно было наполнено тем самым древним, безмятежным покоем, что царил вокруг ее избы.
Уезжая, я обернулась. Она все так же сидела на завалинке, маленькая и несгибаемая, как часть этого сурового дальневосточного пейзажа. Я поняла, что видела не просто старую знахарку. Я видела последнюю хранительницу чего-то огромного и уходящего — целого пласта народной мудрости, милосердия и той простой, немудреной веры, что не по учебникам, а по зову сердца лечит людей.
Она не была святой. Не была и ведьмой. Она была Врачом. Таким, какими были тысячи женщин на бескрайних просторах нашей страны — сильными, знающими, беззаветно преданными своему делу и людям, которые в них нуждались. И ее истинной платой были не яйца и не деньги, а жизнь таких вот, как я, семилетних девчонок, которые благодаря ей смогли вырасти, увидеть мир и однажды вернуться, чтобы сказать простое, но самое главное слово: «Спасибо».
****
С тех пор прошло ещё много лет. Жизнь разбросала нашу семью по разным городам, Соколовка осталась далеко в прошлом, тёплым и горьким воспоминанием детства. Отца не стало в конце восьмидесятых. Он ушёл тихо, во сне, и на его похоронах собрались все, кого он когда-то возглавлял и с кем работал. Говорили много правильных слов о преданности делу партии, о принципиальности и честности.
Но я, слушая эти речи, думала о другом. Я вспоминала его заплаканное лицо в ту осеннюю ночь, его тяжёлые шаги по тёмной деревне и тот мешочек с картошкой, который он, краснея и оглядываясь, относил на крыльцо к бабке Авдотье. Вот это было его настоящей, непарадной правдой. Правдой человека, который сумел сохранить в себе человечность вопреки всем догмам и уставам.
Мама, уже совсем седая и сгорбленная, пережила его ненадолго. Перед смертью она позвала меня к себе и взяла с меня странную клятву.
«Дочка, — сказала она, слабо сжимая мою руку своими высохшими пальцами. — Когда меня не станет, съезди ты в Соколовку. Посмотри, жив ли ещё тот дом. Если нет — просто постой там, помолчи. И скажи спасибо… от нас обоих».
Я выполнила её просьбу лишь спустя несколько лет, в середине девяностых. Дорога в деревню теперь показалась ещё ухабистее. Соколовка встретила меня тишиной и забвением. Молодёжь разъехалась, дома стояли с заколоченными окнами. Возле почты сидели несколько стариков, безразлично смотрящих в пустоту.
Я прошла по знакомой, заросшей травой тропинке на край деревни. Сердце бешено колотилось в груди. Я почти не надеялась увидеть что-либо, кроме груды брёвен и крапивы.
Но чудо случилось. Домик бабки Авдотьи стоял. Кривой, почерневший от времени и дождей, но стоял. Кто-то подпирал его угол новым, ещё светлым бревном. Крыша была перекрыта свежим тёмным шифером. Значит, она была не совсем одинока. Значит, кто-то ещё помнил.
Дверь была закрыта. Я постучала — тихо, почти неслышно, как когда-то стучал мой отец. Ответа не последовало. Я присела на ту самую завалинку, где видела её в последний раз. Воздух был наполнен запахом полыни, влажной земли и чего-то неуловимого, вечного.
Ко мне подошла соседская старушка, с любопытством разглядывая городскую незнакомку. «Вы к Авдотье?»— спросила она. «Да…Я… она когда-то меня в детстве вылечила. Хотела повидаться». Старушка покачала головой,и на её лице отразилась тихая печаль. «Год уже,как её нет, родимая. Весной прошлого года Бог душу прибрал. Легкая была ей дорога, царство ей небесное».
Я не удивилась. Почему-то знала, что должно быть именно так. «А кто же за домом приглядывает?»— поинтересовалась я. «Да все понемногу.Кому она ребёнка приняла, кому скотину спасла… Никто не забыл. Вот мужики и починили всё, что прохудилось. Стоит себе дом, как памятник теперь».
Я поблагодарила старушку и снова осталась одна. Я сидела на завалинке и смотрела на уходящую в тайгу дорогу. Я думала о том, какую длинную и трудную жизнь прожила эта женщина. Сколько людей прошло через её руки, сколько душ она успокоила, сколько жизней спасла. И при этом она оставалась для системы всего лишь «пережитком», «знахаркой», к которой боялись ходить открыто.
Сейчас её назвали бы народным целителем, фитотерапевтом, психологом. А тогда она была просто бабка Авдотья, последний островок милосердия в мире, где главными ценностями были партбилет и идеологическая выдержка.
Я выполнила наказ матери. Я сказала тихое «спасибо» от нас обоих — от отца, который не смог сказать этого при жизни, и от матери, которая до последнего верила в её силу и доброту.
Уезжая, я сорвала у края дороги пучок полыни. Её горький, терпкий запах напоминал мне дымок из её избы, запах того самого чуда, что вернуло мне жизнь. И я поняла, что настоящая память живет не в и бронзе, а в таких вот простых вещах — в запахе травы, в покосившемся домике, который до сих пор берегут чужие руки, и в тихой благодарности, которую люди передают из уст в уста, из поколения в поколение. Бабка Авдотья умерла. Но дело её, её простое человеческое милосердие — осталось. И в этом была её настоящая, великая сила.
***
Сейчас, спустя десятилетия, я часто ловлю себя на мысли, что перебираю в памяти те осенние дни, словно заветные камни в кармане. Время не стёрло их, а, напротив, отполировало, придав им глубину и ясность, недоступные мне в детстве.
Я выросла. Прошли те времена, когда за визит к знахарке могли исключить из партии. Слово «ведьма» по отношению к бабке Авдотье теперь кажется диким и нелепым кощунством. С высоты прожитых лет я наконец могу назвать вещи своими именами и расставить все по своим местам.
Она не была колдуньей. Она была Врачом с большой буквы — последним оплотом милосердия в глухой деревне, затерянной на краю огромной страны. Её клиника — это была та самая тёмная, пропахшая дымом изба. Её инструменты — не скальпели и шприцы, а тёплые руки, знание целебных сил природы и та безграничная вера в добро, что жила в её сердце. Она была акушеркой, терапевтом, хирургом и психологом в одном лице для всех, кто нуждался в помощи.
Я думаю об отце. О его страхе, о его мучительном выборе между долгом перед системой и долгом перед своей умирающей дочерью. Он был заложником своего времени, винтиком в огромной машине, которую боготворил. Но в решающий момент в нём победило не повиновение, а простая отеческая любовь. Его ночной визит к Авдотье был самым сильным и мужественным поступком в его жизни. Он рискнул всем, что имел, ради меня. И этот его тихий подвиг я сейчас ценю куда больше, чем все его партийные достижения.
История моей болезни и чудесного спасения — это не просто частный случай из прошлого. Это история о вечном конфликте между официальным уставом и голосом совести, между идеологией и простым человеческим состраданием. Это притча о том, что настоящее добро всегда найдёт лазейку, чтобы пробраться к людям, даже сквозь самые непробиваемые догмы и запреты.
Бабка Авдотья давно ушла в мир иной. Но я чувствую, что дело её не умерло. Где-то в другой глухой деревне, в таком же покосившемся домике, живёт другая старушка, к которой тихо стучатся ночью, принося узелок с яйцами или горсть собранных грибов. И она так же, не спрашивая фамилий и не требуя справок, делает своё великое дело — лечит людей. Потому что милосердие и сострадание — они вне времени, вне политических режимов и государственных границ.
И когда мои собственные внуки теперь болеют, я, конечно, вызываю им современных врачей с их точными диагнозами и эффективными лекарствами. Но иногда, когда особенно тревожно, я тихо подхожу к ним, кладу руку на горячий лобик и шепчу те самые слова, что когда-то слышала в полумраке знахарской избы: «Не бойся, родной, всё будет хорошо». И я чувствую, как сквозь годы до меня доходит тёплое, успокаивающее прикосновение шершавой ладони и слышится тихий, уверенный голос: «Не бойся, девонька. Я тебя не обижу».
В этом — её главное наследие. Не секреты травников, а простая, но такая нужная уверенность в том, что в мире есть доброта, на которую можно опереться в самую тёмную минуту. И это — правда, проверенная всей моей жизнью.