В разгар охотничьего сезона вторая половина августа не задалась: дни стояли пасмурные, моросил дождь. В такую погоду утки сидят на воде в мелких лагунах и плёсах, надёжно скрытых обильной болотной растительностью. Выманить их оттуда на крыло — дело не из лёгких.
С этой целью, как только немного разветрилось, мы с товарищем решили полазать по болоту, на много километров растянувшемуся по фарватеру ушедшей под торфяник речки Шушпани. Подойти к воде оказалось непросто. Оставив машину в большом когда-то, но теперь безлюдном селе Верстовка, мы стали спускаться в низину, спотыкаясь об огромные муравьиные кочки, продираясь в буквальном смысле через густые заросли крапивы, репейника и иван-чая. Шли медленно, раздвигая ружьями лезущий в лицо колючий осот и крапиву.
Неожиданно в стороне мы заметили примятый тракторами и машинами след, вышли на него, и дело заспорилось. Колея вела и сторону болота, до которого оставалось не более трёхсот метров. Пройдя ещё немного, мы оказались на поляне в половину футбольного поля. Тут след обрывался.
На заброшенных сейчас, а когда-то заливных лугах подобные поляны не новость. Очевидно, кто-то заготавливал сено для своего скота. Так я вначале и подумал. Однако давно высохшая и пожелтевшая растительность была собрана валом и уложена вдоль края поляны, образовав своеобразный бруствер: неплохая защита от ветра. На стоянку рыбаков и охотников это явно не походило. Вдруг под ногами послышался негромкий хруст, похожий на то, как если бы наступить на полые кукурузные хлопья. Посмотрел на землю и обомлел: вокруг в большом количестве ползали пчёлы и возвышались копошившиеся бугорки — это были клубы из пчёл, которые теснились возле матки...
Что за дела?! Такое я видел впервые, а мой товарищ, городской житель, ничего не понимая, стал торопить меня покинуть опасное место, мол, закусают.
Но пчёлы не летали, они ослабли и еле двигались. Глядя на ползающих насекомых, я не знал, что и подумать. Если бы одна или две семьи, то можно с натяжкой отнести к неудачному роению: не нашли убежища, вот и примостились. Такое редко, но случается. Тут же было что-то другое, пчелиных клубочков я насчитал за полсотни. Да и размещались они по схеме расстановки ульев на пасеке, что меня озадачило ещё больше.
Обследовав поляну, я нашёл некоторые вещественные доказательства деятельности человека — металлическую задвижку от летка, запрополисную холщевину и несколько срезанных ножом кусков из пчелиных сот (их пчёлы строят снизу рамок, когда те уже заполнены мёдом).
Сомнений не оставалось — здесь была кем-то разгромленная большая пасека. Но кем? Ворами? Тогда где ульи? Ничего не понятно!..
Вернувшись с охоты и переодевшись, я направился к опытному пчеловоду Алексею Чернышеву.
Выслушав меня, он улыбнулся и с горечью произнёс:
— Э-э-э-та-а... Ты говоришь — кто? Есть тут кому! Теперь, Александр Иванович, мёд добывают по-другому, особым способом. Мы-то как? Оставляем его в гнезде на зимовку килограммов по двадцать пять, а то и больше — смотря какая семья. Потом готовим ульи в зиму, лечим пчелу от клещей, смотрим за ней. По весне пересаживаем семьи в сухие обеззараженные ульи, даём подкормку из мёда или сахарного сиропа, возимся с роевыми ульями, ведь если семья пошла на развод — мёда не будет. Пришла пора — гоним мёд, потом снова осмотр, зимовка, подкорм, ну и так далее. Это ведь большая трата сил и средств. А в твоем случае ничего такого делать не надо. Отбирай у пчёл весь мёд и получай выручку.
— То есть как — отбирай и получай?!. А пчёлы?
— А пчёлы, само собой, гибнут. Ведь как они, эти сволочи, делают?! По весне закупают в пакетиках пчелиные семьи на трёх-четырёх рамках и сажают их в подготовленные ульи. Рой стоит где-то около тысяч трёх рублей. Недорого. Такие семьи не роятся, значит, все будут медовые, да и надзора не надо. А ведь надзор, он, чего уж тут, все жилы, бывало, вытянет. В конце сезона хозяева приезжают с рабочими, откачивают магазины (наставные блоки с рамками), частично берут из гнезда и дают пчёлам ещё недели две-три, ведь медосбор-то не заканчивается после медового спаса, поэтому пчела ещё в состоянии брать взяток, хотя и не такой обильный. Потом снова приезжают и уже откачивают весь мёд из гнёзд, а это, почитай, третья часть от всего взятого за сезон. Пчёл стряхивают на землю, они теперь не нужны, вот они и ползали у тебя под ногами. Никаких забот, только прибыль. А по весне — всё сначала.
— Лёша, но ведь уничтожается примерно два-три миллиона пчёл, если исходить из увиденного мною количества выброшенных семей! Пчеле и так стало несладко в век техники. Она массово гибнет от разных излучений и ультраволн. У меня на пасеке два улья опустели: нет ни одной пчёлки, хотя и мёда полно.
— Да, это нынче беда. Пчела вроде как с ума сходит, дорогу в улей не может найти, теряет ориентир.
— Лёша, это не только у нас. Это везде! В Америке в некоторых штатах пчела почти извелась — специалисты не знают, что делать. Я недавно вернулся из Словении, летали туда на могилы русских воинов, погибших в Первую мировую войну на горном перевале. Они были пленные и строили дорогу, чтобы австриякам удобно было войти в Италию. Встретил в горах пасечников, и они рассказали, как в республике погибло пятьдесят тысяч пчелиных семей. Для них это была катастрофа — большой экспорт делают словенцы из продуктов пчеловодства. А у нас...
— Чудной ты, Александр Иванович! Эти наши пчеловоды, я их зову оглоедами, видят не пчелу, а бумажки зелёные. И вот что обидно. За истязание кошки или собаки можно получить срок, а тут миллионами уничтожаются полезные насекомые — и ничего! А ведь не будет пчелы, не станет и людей. Что есть-то будем? Кто всё опылять-то будет?!
— Алексей, а нельзя ли как-то повоздействовать на этих оглоедов? Ты говоришь, они из Рязанской области, там ведь много знатных пчеловодов, есть даже институт пчеловодства.
—Да как повлияешь? Говорили. А что ещё? Не будешь же драться. Убьют и бросят в болото, с собаками не найдёшь. Вот вы там сидите в своей Думе, пишете законы, перед выборами икру мечете, как щука, златые горы обещаете... Вы хоть знаете, что творится в стране с пчеловодством? Нет! А ещё критикуете Ленина, Сталина. А это ведь они возродили традиции старорусского пчеловодства. Сразу после революции декрет вышел о нашем брате-пчеловоде. Сталин даже во время войны об этом не забывал. После победы издал указ по развитию пострадавшего за время войны пчеловодства. А теперь что? Кто за это отвечает, скажешь?
— Не знаю, Лёша, — искренне ответил я. — В Минсельхозе вроде бы никто, всем заправляет какая-то ассоциация пчеловодов.
— Вот-вот, именно — заправляет. А что заправляют? Деньги в карманы? Им что? Не станет в стране мёда — купят за рубежом на нефтяные деньги, как, например, картошку, мясо, молоко и прочую сельхозпродукцию, которую в избытке давала русская деревня. Я вот своим крестьянским умом мерекую — интересная картина получается. Европа, говорят, вместо сахара уже перешла на мёд — по три килограмма на душу, а у нас по триста граммов. В Японии — по два с половиной килограмма. А мы всё сахарную свёклу сажаем да заводы сахарные строим в придачу со спиртовыми. И это в стране, где почти у половины населения сахарный диабет и миллионы алкоголиков! Что же получается, дорогой Александр Иванович, прости уж меня за откровенность? Выморочностью населения попахивает, а не повышением демографии, о которой ты в прошлый раз народу на сходе рассказывал. Неужели вы там не видите, что творится?! Где же министр здравоохранения и министр сельского хозяйства? Ведь раньше-то они были закопёрщиками, ну... вносились предложения там разные.
— Министры, Лёша, все на месте и сидят прочно, правда, о твоих заботах не знают, потому что специальности у них не связаны с профессиональной деятельностью. Но это, как говорится, уже совсем другая история. Ты вроде бы о фермерах что-то хотел рассказать?
— Ну да. Я ведь возмущаюсь не только оглоедами-пчеловодами, те просто убивают купленное ими хозяйство. Бог им судья. А фермеры травят наших пчёл с самолетов, когда обрабатывают земли от вредных насекомых и сорняков. К медосбору пчела не успевает пополниться молодняком.
— И что, большой урон?
— Посуди сам. Гербицидами и прочими химикатами опыляют в солнечную, тихую погоду, когда вся рабочая пчела в поле. Прошлый раз за два дня обработки ульи наполовину опустели.
К тому же мёд, перга, пыльца ведь тоже получают свои дозы химии, а это значит, травят не только пчёл, но и людей.
— Вот это новость, — говорю. — Но ведь, согласно инструкции, они обязаны вас предупреждать и проводить обработку не менее чем в четырёх километрах от села. Помнишь «хрущёвскую оттепель» с химизацией? Тогда ведь так же травили, прямо над сёлами. И что вышло? Тысячи родившихся младенцев-уродов, аллергиков: кто помоложе нас — почти все теперь задыхаются.
— Ну, мы пока, слава богу, не задыхаемся. Земля-то стоит большей частью пустая, хозяина у неё теперь нет вообще. Освоение пока только начинается. А насчёт предупреждения... В своё время за такие безобразия с председателя колхоза или директора совхоза шкуру бы сняли. Мы тоже, было, возмутились, обратились в район, а нам там заявляют: мол, писали об этом в газете, дескать, предупреждали, читать надо! А когда читать-то в страду? Да и выходит она раз в неделю. Ты вот будешь в Тамбове, подними там этот вопрос, вдруг получится! Может, власть или ваша партия возьмут это дело в голову?
— Скажу, обязательно скажу, Лёша. Только опасаюсь, я ведь откровенно говорю, что в голове у них оно не задержится. Они больше озабочены, как бы побыстрее да и побольше выбить из федерального бюджета денег на нужды области, а потом ездить по деревням да городам и хвастаться, сколько и чего они для народа построили. Своих-то денег, тю-тю, нет...
Я, было, начал говорить Чернышёву о возможности судебного иска, но меня он перебил и с некоторой долей раздражения произнёс:
— Чего искать? Правды?! Я тебе уже рассказал о том, как нас предупреждали. Какой иск?! Мне вот мои рязанские друзья порассказали, как они обращались в прокуратуру о травле фермерами птиц и животных.
— А это ещё что?! — с удивлением спрашиваю Чернышёва.
— Там, в Новодеревенском районе, года два тому назад один умник до чего дошёл? Обработал ядохимикатами зерно и рассыпал по границе озимых — это от мышей, чтобы они не повредили урожай. Что стало с мышами, не знает никто, зато погибали вороны, грачи, куропатки, зайцы и прочая живность. Даже ястребы и те гибли, видно, клевали отравленных мышей. Я агрономом проработал около тридцати лет, но такого способа не помню!
— Лёш, а что же прокуратура? Так и не среагировала на оглоедов?
— Нет. Сказали — это частная собственность. Мол, работал на своей земле. Чудно получается. Фермер, стало быть, на своём поле волен травить не принадлежащую ему живность. Да при Сталине его бы вместе с прокурором к стенке поставили!
— И при Брежневе тоже по головке не погладили бы! — подтвердил я.
— Это точно. После Никитушки (Хрущёва. — А.Г.), засыпавшего сельскую Россию дустом и залившего её нитрофенолом (в определённой концентрации может использоваться как химическое оружие. — А.Г.), поумнели маленько. Ты знаешь, до сих пор в молоке коров находят этот самый дуст, а ведь запретили больше тридцати лет назад! Вот оно как получается, когда без ума подходят к сельскому хозяйству.
— Алексей, а ты помнишь, что писал Карл Маркс о капиталистах и прибыли?
— Да вряд ли. Учился давно, может, и читал когда.
— Так вот. Теорию Маркса теперь мы можем проверять в реальности, а не по институтским лекциям. Он писал, что если капиталист увидит прибыль на пятьдесят процентов, то совершит преступление, а если почует все триста — то пойдёт на любое преступление! Примерно так, дословно уже и не помню.
— А-а-а! — улыбнувшись, протянул пчеловод, вытягивая заскорузлыми от работы руками сигарету. — У нас-то особенно привольно, никто его не остановит. Он ведь, оглоед, всё купил, даже власть. Чего уж тут...
Продолжение следует
Tags: Проза Project: Moloko Author: Гуров Александр
Начало повествования здесь