Глава 3. Спящая красавица мужского пола
«Есть люди, чьи мысли витают где-то между галактикой Андромеды и гаражами родного двора. И чаще всего они застревают ровно посередине»
Толя направился к Вадику, известному в узких кругах как «Соня». Если Серёга был заложником быта, то Вадик был его пленником, пойманным в сети собственных грандиозных и безумных фантазий.
Толя застал его не в квартире, а в его святая святых — в гараже на окраине двора. Дверь была на распашку, что являлось дурным знаком: значит, Вадик либо настолько ушёл в себя, что забыл про мир, либо уже спит.
Гараж встретил Толю знакомым запахом: махорка, машинное масло, металлическая стружка и сладковатый дух перегара — неотъемлемый аромат великих свершений. И посреди этого хаоса царил Вадик. Он сидел на перевёрнутом ящике из-под «Столичной» и с эпическим спокойствием пытался прибить молотком сиденье табуретки к… одной-единственной ножке.
— Вадик, — хрипло окликнул его Толя.
Вадик медленно поднял голову. Его глаза были остекленевшими, устремлёнными в какие-то далёкие галактики, видимые только ему.
— Толя, — произнёс он с важностью Циолковского, делающего открытие. — А ведь если подумать… табуретка… она… фундаментально не права. У неё низкий центр тяжести. А для преодоления гравитации… нужна тяга… вертикальная тяга…
Он ткнул пальцем в угол гаража. Там, под грудами хлама, угадывались смутные очертания его «Запорожца». Но это был не просто автомобиль. К его крыше были приварены какие-то ржавые трубы, похожие на сопла, а на багажнике красовался здоровенный бак из-под молока с нарисованной на боку жёлтой надписью: «ОСТОРОЖНО! РЕАКТИВНАЯ ТЯГА!». От всего сооружения тянулись провода к груде металлолома, смахивающей на стимпанк-версию ядерного реактора, собранного из старой бочки, сломанного пылесоса «Ракета» и нескольких кастрюль.
— Видишь? — продолжил Вадик, его веки уже начали медленно опускаться, как бронированные ставни на космодроме. — На маховиках от «ЗиЛа»… импульс… а тут… система охлаждения из радиатора от «Москвича»… Почти готово… Только вот Людка говорит… надо картошку на зиму копать, а не… не в космос… летать… А дети… им новые сапоги надо… Гравитация… она не только физическая… она… социальная…
Его голос становился всё тише, всё медленнее. Молоток в его руке начал дрожать.
— …и вот… чтобы компенсировать… перегрузки… нужно… —
Голова Вадика медленно, неумолимо, как шар космической станции «Салют» перед расстыковкой, склонилась на грудь. Молоток с глухим стуком, словно в замедленной съёмке, полетел на цементный пол. Раздался мерный, довольный храп. Вадик спал сидя, зажав в потных ладонях гвоздь, как космонавт зажимает рукоять управления на орбите.
Толя постоял, посмотрел на этого великого страдальца, пленённого притяжением Земли в виде семейных обязанностей и дефицита титановых сплавов. Он вздохнул и потыкал друга в плечо:
— Вадь, ну вставай. Пива нет. Надо решать вопрос.
Но Вадик лишь мурлыкнул что-то во сне, не очень отчётливо, но с надеждой: «…старт… ключ на… старт…»
В этот момент на стене, среди висящих ключей и запылённых чертежей, тихо прокуковали старые часы-кукушка. Дверочка открылась, и из неё со скрипом вылезла облезлая деревянная птица. Она выглядела так же измотанно, как и хозяин гаража. Она медленно, с неохотой, прокуковала два раза: «Ку-ку… Ку-…» На третьем «ку» её голос оборвался. Она замерла, высунувшись наполовину, её стеклянный глаз неподвижно уставился в пространство. Механизм хрипло щёлкнул и замолк. Дверочка так и осталась полуоткрытой. Казалось, даже кукушка, видя это вавилонское столпотворение из металлолома и несбыточных мечтаний, не выдержала и сломалась, окончательно уснув на своём посту. Навеки.
Это был знак. Последний знак.
Толя развёл руками. Бесполезно. Катастрофа была тотальной. Все пути отступления отрезаны. И тогда, в горьком осознании фиаско, его мозг, прожжённый одеколоном и отчаянием, выдал единственное оставшееся имя. Имя человека-легенды. Последнюю линию обороны. Петрович.
Глава 4. Братство пивной банки
«И в самые тёмные времена истинный интеллигент измеряет свой путь не шагами, а интонациями».
Отчаявшись, Толя побрёл прочь от гаража «Сони», этого мавзолея несбывшихся космических амбиций, к Петровичу. В голове стучало: «Пива-пива-пива». Похмелье и осознание полного одиночества сжимали виски тисками. Он был готов жевать мох с ближайшего клумбы. Цель его паломничества была все ближе.
Петрович был не просто последним звеном в цепи алкогольного выживания. Он был легендой. Последним прибежищем аристократов духа, скатившихся на социальное дно.
Когда-то, в эпоху застоя, которая для Петровича была эпохой расцвета, он был Виктором Петровичем Семеновым, журналистом областной газеты «Знамя». Он был тем, кого называют «голос эпохи». Его фельетоны читали вслух в курилках заводов, его репортажи с полей ждали, как выступления диктора Левитана. Он был харизматичен, остроумен, невероятно обаятелен и всегда — с идеальной пробором и в идеально отутюженном костюме — даже в командировках на уборку урожая. Женщины от него с ума сходили.
А потом случился тот самый «конфуз». Толина мама, которая знала все сплетни города, рассказывала, что на каком-то пышном празднике в честь перевыполнения плана по надоям молока Петрович, уже изрядно принявший на грудь «за успех родного колхоза», позволил себе не просто флирт, а настоящий рыцарский турнир с дамой сердца — молодой и пышнотелой женой самого председателя. Закончилось всё грандиозным скандалом, разбитой вазой в виде снопа пшеницы и стремительным падением с журналистского Олимпа.
Его сперва перевели в многотиражку завода ЖБИ, потом — в крошечную газётёнку «Голос огородника», которую читал, пожалуй, только главный редактор, да и то, когда был трезв. Девушки, понятное дело, куда-то испарились. А алкоголь из атрибута богемной жизни превратился в её цель, смысл и единственного друга. Он опустился. Сперва на дно, а потом – в полуподвал.
Но два качества он сохранил, словно реликвии из прошлой жизни. Первое — это его бархатный, низкий, поставленный бас, голос диктора центрального телевидения, который мог произнести «передайте на сдачу» так, будто это был сам Левитан. И второе — невероятная, почти магическая способность выглядеть «с иголочки». Его пиджак мог быть старым и потрёпанным, но он всегда был застёгнут на все пуговицы и вычищен щёткой. Рубашка могла быть поношенной, но всегда белоснежной. А лицо, пусть помятое и небритое, всегда сохраняло выражение лёгкой, снисходительной усталости человека, который просто присел отдохнуть на пути к новым свершениям.
Именно этот человек, мысливший категориями передовиц и умевший убедить кого угодно в чём угодно (главное, чтобы собеседник не был глухонемым), был последней надеждой Толи. Сам Толя мог только бубнить и материться. Петрович же мог разжалобить монумент «Рабочий и колхозница».
Толя спустился в полуподвал, пахнувший сыростью, надеждой и старой картошкой. Дверь была приоткрыта. Петрович сидел на ящике из-под "Советского шампанского" и с эстетическим видом дегустатора допивал из гранёного стакана что-то мутно-жёлтое, причём держал стакан элегантно за самое донышко, мизинцем кверху.
— Входи, — произнёс он своим знаменитым басом, от которого дрогнули стены. Голос заполнил всё помещение, придав ему на мгновение вид кабинета главного редактора. — Я чувствую твою проблему, Анатолий. Она тысячелетняя. Экзистенциальная. Проблема пустых сосудов, которые, как известно, не только гремят, но и вызывают духовную жажду.
Толя, ошеломлённый, просто бухнулся на соседний ящик.
— Выпить есть, — выдавил он, чувствуя себя при этом полным ничтожеством.
Петрович отставил стакан, сложил руки домиком и посмотрел на Толю поверх несуществующих очков.
— Все закончилось — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Факт налицо. Вернее, его отсутствие. Факта.
Он встал, отряхнул лацкан пиджака от несуществующей пыли.
— Сидение здесь — путь в никуда. Позиция наблюдателя за собственным крахом бесперспективна. Нужно действовать. Пойдём, обратимся к народу. Воззрим к его духовным, а главное — материальным истокам. Пробьёмся!
Их дуэт, трагикомичный и обречённый, вышел на улицы города N. Петрович шёл впереди, прямой как струна, его потрёпанный пиджак развевался на ветру, как плащ капитана. Толя плелся сзади, чувствуя, как последние остатки его достоинства растворяются. Они шли на войну. Войну за пиво. И их генералом был человек, чьё единственное оружие — это голос, способный просить милостыню так, будто он оказывает собеседнику высочайшую честь.
Не забудьте подписаться на канал. Подписчики и лайки - лучший мотиватор продолжать творить!
Продолжение следует...
Продолжение тут:
Начало тут: