ГЛАВА ПЕРВАЯ
На "Сюрпризе", стоявшем носом к усиливающемуся северо-западному ветру на единственном якоре далеко в проливе, в километре от Гибралтара, оставшегося по правому борту, в четыре склянки дневной вахты был дан сигнал к сбору всей команды. При этом радостном звуке с борта тендера фрегата, шхуны "Рингл", которая вскоре должна была отправиться выполнять задание лорда Кейта, послышались веселые приветственные крики, а матросы "Сюрприза" начали с удивительной скоростью собираться на палубе, смеясь, подбадривая товарищей и хлопая друг друга по спине, несмотря на то, что волнение на море усиливалось, и вот-вот должен был начаться дождь. Многие были в своей лучшей одежде, – расшитых жилетах и шелковые шейных платках, – ведь "Сюрприз" с капитаном Джеком Обри недавно захватил действительно очень ценный приз, груженную золотом мавританскую галеру, которая к тому же первой открыла огонь по фрегату, тем самым став пиратским судном. Призовой суд, заседавший по настоятельной просьбе друга капитана Обри, адмирала лорда Кейта, вынес решение о немедленной конфискации совершенно законно захваченного судна, и теперь призовые деньги должны были быть разделены в соответствии с морскими обычаями, или, точнее, в соответствии с Законом о призовых судах 1808 года.
И вот теперь вся команда собралась на левой стороне шканцев в обычную беспорядочную группу, сияя от счастья и глядя на корму, где стояли их капитан, офицеры, казначей и секретарь, а между ними были эти чудесные бочки. Их доставили на борт запечатанными и под охраной морских пехотинцев, но теперь крышки были сняты (хотя бондарь тщательно пронумеровал их и куда-то унес), и было видно, что они были наполнены монетами. Золото выглядело несколько необычно, ведь оно было захвачено в виде небольших слитков разного размера, которые ювелиры в Гибралтаре перелили в гладкие сверкающие диски с маркировкой "13 тройских унций", или сто тридцать гран в тройском эквиваленте; но серебро и медь были в привычной форме.
Эхо четвертого удара колокола и радостные возгласы стихли, и секретарь, заметив кивок капитана, выкрикнул:
– Джон Андерсон.
Поскольку никто другой на борту "Сюрприза" в этом плавании не попадал на первое место в алфавитном списке экипажа, это не стало неожиданностью ни для Джона Андерсона, ни для его товарищей, и, обычно застенчивый, сейчас он с уверенным и довольным видом подошел к кабестану. Сняв шляпу, он коснулся лба и сказал:
– Джон Андерсон, сэр, если угодно, обычный матрос, вахта левого борта, ютовая команда.
Секретарь добросовестно вписал это в книгу, хотя и так знал все наизусть, и сказал:
– Очень хорошо, сто пятьдесят седьмая часть половины стоимости приза: протяни свою шляпу, – И, запустив правую руку в бочонок с золотом, он вытащил первую пригоршню монет и пересчитал их, перекладывая их в шляпу: – Одна, две... десять, – Он отсчитал из бочонка еще семь, попросил Андерсона немного подождать и обратился к своему маленькому смуглому помощнику, стоявшего у двух других бочонков: – Семнадцать шиллингов и четыре пенса, – Затем он снова обратился к Андерсону: – Итого тебе полагается семнадцать фунтов, семнадцать шиллингов и четыре пенса, и вот заверенная тобой бумага с просьбой перечислить миссис Андерсон триста шестьдесят пять фунтов. Есть какие-либо возражения?
– О, нет, Боже, нет, – ответил Андерсон, смеясь. – Нет, сэр, возражений нет.
– Тогда распишись здесь, – сказал секретарь, но, заметив встревоженный взгляд Андерсона, пробормотал: – Хорошо, просто поставь крестик в нижнем углу.
И так они продолжали далее по списку; у нескольких человек не было никаких родственников, и они ушли, забрав целиком сто пятьдесят седьмую часть от половины этого великолепного приза; но большинство из тех, кто был старше тридцати, уступили просьбам своего капитана и офицеров отправить хотя бы немного денег домой, и все охотно согласились с расчетом, сделанным секретарем. Стивен Мэтьюрин, судовой хирург фрегата, сначала пытался подсчитать количество грамотных матросов на борту, но им овладела меланхолия, без сомнения, вызванная усиливающимся ветром, и он сбился на букве "Н".
– Как бы я хотел, – тихо сказал он Джеку после минутной паузы. – чтобы Уильям и матросы с "Рингла" были здесь.
– Я, конечно, тоже, но знаете, поскольку это всего лишь частный тендер судна, которое официально находится в гидрографическом плавании, думаю, их доля была бы мизерной. В любом случае, я не мог отказать лорду Кейту, – у него не было под рукой другого подходящего судна, и он попросил меня об этом как о личном одолжении. А я ему стольким обязан, обязан им обоим.
– Конечно, вы правы, я просто хотел, чтобы кто-нибудь из парней помоложе получил золотую монету на память, – сказал Стивен. – Как поднимаются волны! И темнеет быстро.
– Они присоединятся к нам на Мадейре, – сказал Джек. – И тогда ты сможете отдать им их золотые монеты.
Они продолжали тихо разговаривать, пока Джек не осознал, что даже Эллис и Юнгхазбенд уже получили свои деньги и что как только Мозес Якари, один из старейших сетиан на борту "Сюрприза", перестанет с хихиканием рассовывать свои монеты во всевозможные маленькие треугольные кармашки, для него как капитана настанет время завершить эту приятную церемонию.
Но ей еще не суждено было закончиться: несмотря на сгущающуюся темноту и проливной дождь, который теперь стал совсем уж неприятным, кто-то из матросов, вероятно, Джайлс, главный марсовый на фок-мачте, крикнул:
– Это все рог единорога, это все Рука Судьбы! Троекратное ура доктору!
О, с каким рвением они прокричали "ура" своему хирургу! Ведь именно он принес на борт бивень нарвала, и отрубленная кисть, Рука Судьбы, тоже была его; а и то, и другое символизировало (и практически гарантировало) огромную удачу, мужскую силу, защиту от ядов или любой болезни, которую вы только помогли придумать; и то, и другое доказало свою ценность.
Джек Обри был строгим капитаном, ведь его самого воспитывали командиры, которые считали, что строгая дисциплина и точный огонь артиллерии имели первостепенное значение на военном корабле; но в данном случае он понимал, что ему нечего сказать. Обращаяссь к своему первому лейтенанту, он тихо произнес:
– Мистер Хардинг, когда все немного успокоятся, давайте поднимем якорь и двинемся на запад-юго-запад под всеми возможными парусами. Если какой-нибудь военный корабль окликнет нас или подаст сигнал, вы ответите, что мы везем депеши, и продолжите идти своим курсом, и пальцем не притронувшись к шкотам или брасам.
– Есть запад-юго-запад, сэр, и везем депеши, – отозвался Хардинг, и Джек, придерживая Стивена за локоть, – фрегат к этому времени уже сильно качало, – повел его в каюту, где они удобно устроились на покрытых подушками рундуках, стоявших под удивительно элегантными кормовыми окнами, из которых открывался отличный вид на море.
– Боюсь, нас ждет чертовски неприятная ночь, – сказал Джек. Он встал, уверенной походкой моряка подошел к барометру и сказал он: – Да, все еще хуже, чем я думал, – Он вернулся и стал вглядываться в темноту, казавшуюся еще гуще от дождя и брызг воды, долетавших из носовой волны корабля, которая становилась все больше и больше по мере того, как судно набирало скорость. – Но, тем не менее, – продолжал он. – я очень рад снова быть в море. Одно время мне казалось, что этот момент никогда не наступит... На самом деле, если бы не Куини и лорд Кейт, так бы оно и было.
Кормовые фонари уже освещали кильватерную струю фрегата, – необычайно широкую, белую и бурную для такого изящного корабля, – но, несмотря на это свечение за кормой, он все еще мог ясно различить далекое красное зарево над Гибралтаром, где даже ветер и дождь не охладили пыл местного населения.
Что касается его самого, то он был сыт по горло всеми этими пирами, особенно той их частью, которая состояла из патриотических песен, самовосхваления и насмешек над французами, которые, в конце концов, проиграли, достойно сражаясь, в бою с превосходящим их числом противником, с величайшей отвагой, – насмешек, которые очень часто исходили от тех, кто и пальцем не ударил для победы в этой войне. Даже Мэтьюрин, хотя он ненавидел Наполеона и его режим всем сердцем, не мог вынести непристойных, злорадных карикатур на Бонапарта, которые можно было увидеть повсюду: простые, которые шли по пенни штука, и цветные, чья цена доходила до четырех пенсов.
– Вы помните, как на Мальте матросам, имевшим право на одну долю, выдали по шесть долларов каждому? – спросил Джек. – Нет, конечно, не помните: вы же были в больнице, ухаживали за ногой бедняги Хопкинса. Что ж, я думал, что это будет правильно, ведь у нас была команда из солидных, степенных моряков, и они, конечно, ожидали выплаты, поскольку мешок с серебром из каюты трабаколо рассыпался на палубе у всех на глазах. Но я ошибался: оказавшись на берегу, они устроили загул невероятных размеров, а затем принялись драться с солдатами.
– Действительно, я помню это. Мне с коллегами пришлось лечить многих из них: множество ушибов и несколько серьезных переломов.
– Ну, вот, так что вы понимаете... – сказал Джек, качая головой. Он осекся, внимательно прислушался и бросился на палубу. Вернувшись, он привычным жестом вытер с лица пену и капли дождя и сказал: – Фор-стеньга-стаксель сорвало, дьявольски коварный, неустойчивый ветер и темно, как в аду. Но молодой Уилкокс был уже на месте, когда я добрался до бака, и они спокойно выбирали новый шкот, как будто был ясный день, а море было гладким, как пруд. Вот вам настоящие моряки. Они могут безропотно переносить ужасные шторма, тяжелый труд и очень скудное питание. Порядочные, уравновешенные, мужественные, люди, особенно под началом офицеров, которых они уважают. Им все нипочем, даже суровые наказания, кораблекрушения и цинга. Но внезапное богатство им ужасно вредит. Оно лишает их разума, и при малейшей возможности они напиваются, устраивают дебош и дезертируют. На Мальте еще было не так плохо. Местные шлюхи им быстро помогли растратить шесть долларов, а дезертировать на острове было некуда. А вот здесь все было бы намного хуже, и каждый чертов дурак с пятьюдесятью гинеями в кармане напился бы в стельку, подхватил сифилис и прогулял последнюю рубашку уже к воскресенью, если бы мы не вышли в море. И кроме того... в чем дело, Киллик?
– Там это, надо будет досками укрепить дверной проем передней каюты, а то волны уже палубу до кабестана окатывают, и с каждой минутой все хуже и хуже. Сомневаюсь, то смогу вам принести с камбуза жареный сыр сухим и невредимым, если только не зажечь спиртовку и не приготовить его здесь.
– А кто там сейчас на вахте?
– Как же, штурман, сэр, и он только что послал мистера Дэниела и пару крепких парней наверх с запасным фонарем. На верхушке мачты фонарь снова сорвало. И, сэр, – обратился он к Стивену. – ваш помощник, – то есть, прошу прощения, доктор Джейкоб, как мне следует говорить, – очень неудачно упал. Всю кают-компанию залил кровью.
Стивен попытался вскочить на ноги, но крен корабля отбросил его назад, а когда он предпринял вторую попытку, обратное движение корабля с ужасающей силой швырнуло его вперед. Однако и капитан, и его стюард придерживались одинаково невысокого мнения о морских навыках Стивена: вдвоем они ловко схватили его и помогли удержать равновесие, а потом Джек, ухватив доктора за локоть с наветренной стороны, повел его через переднюю каюту – своего рода прихожую капитанской каюты, – и далее на палубу, где, несмотря на его многолетнюю привычку к суровой непогоде на море, у него перехватило дыхание от порывистого ветра с дождем и кромешной тьмы, густой от несущихся стеной водяных брызг.
– Мистер Вудбайн, – позвал Джек.
– Сэр? – ответил штурман, стоявший у штурвала, где глаза, привыкшие к темноте, могли различить слабое свечение нактоуза.
– Кам там обстоит дело с фонарем на мачте?
– Боюсь, сэр, нам придется вызвать оружейника: сомневаюсь, что мистер Дэниел сможет починить скобу без подходящих инструментов, – Затем, повысив голос, он обратился к квартирмейстеру, стоявшему у наветренного борта и наблюдавшему за шкаторинами парусов: – Спроси мистера Дэниэла на мачте, не нужен ли ему оружейник.
У Хиггса был громкий голос и очень острый слух: несмотря на рев и завывание ветра в снастях, он передал вопрос и принял ответ. К этому времени Стивен уже мог различить маленький ручной фонарь высоко среди множества парусов, под которыми фрегат, держа так круто к ветру, как только возможно, мчался на запад по бурному морю. Он также увидел слабый свет, отражавшийся от трапа, и начал ощупью двигаться к нему, цепляясь за все, что попадалось под руку, сгибаясь под ветром и слепящим дождем. Но с каждым неуверенным шагом, который он делал, неистовая, безумная качка корабля становилась все меньше: как часто говорил ему Джек, дело тут было в центре тяжести. Когда он открыл дверь по левому борту в ярко освещенную кают-компанию, то увидел картину совершенно неподобающей морякам паники. Офицеры, с детства привыкшие к кровопролитию, хлопотали вокруг Джейкоба, как стая наседок: вытирали ему руку салфетками, давали советы, предлагали стаканы с водой, вином, бренди, развязывали ему шейный платок, расстегивали бриджи на талии и коленях. Казначей буквально заламывал руки от отчаяния.
– Позовите Полл Скипинг, – крикнул Стивен резким, безапелляционным тоном. Невзирая на звания и чины, он растолкал собравшихся, выхватил ланцет (всегда лежавший в боковом кармане), разрезал Джейкобу рукав до плеча, сорвал рубашку и обнаружил бьющую струей крови плечевую артерию и два других обильных источника кровотечения на той же конечности. Когда фрегат дважды поднялся на огромной волне, а затем резко рухнул вниз, Джейкоб перелетел через свой стул и маленькую табуретку со стаканом в руке и ухитрился не только потерять сознание, но и разбить стакан, широкий, острый край которого разорвал ему артерию и множество других более мелких кровеносных сосудов.
Ворвалась Полл, принесшая бинты, иглы с уже продетыми нитями, жгуты и шины. Стивен, который большим пальцем зажимал артерию, приказал всем присутствующим отойти подальше, и Полл немедленно промыла и перевязала раны, а потом даже обмыла и переодела пациента, прежде чем его перенесли в лазарет.
Все это вызвало много подробных объяснений и обсуждений, и когда Джек спустился вниз, сказав мистеру Хардингу, что они набрали поистине великолепный ход, двигаясь в крутой бейдевинд, вся эта скучная история, казалось, повторилась, и люди рассказывали и показывали, что именно и как произошло. Но вдруг по-настоящему чудовищный, ошеломительный удар изменил направление движения фрегата и сбил его с курса, причем фонари над головой так сильно закачались, что что два из них погасли, ударившись о палубу. Этот ужасный шум заставил всех тут же забыть о несчастном случае с Джейкобом. Джек бросился на палубу, а за ним и вся кают-компания.
Сначала он ничего не мог разглядеть в ревущей тьме вокруг, но Хьюэлл, вахтенный офицер, сказал ему, что впередсмотрящий на носу по правому борту крикнул, что увидел свет за несколько секунд до мощного удара и что он сам видел, как огромное, темное, почти не освещенное судно, приближавшееся прямо к ним со скоростью не меньше десяти узлов, или даже больше, ударило в нос фрегата, проскребло по его разбитому форштевню и прошло вдоль левого борта, причем его реи задели ванты "Сюрприза", хотя и не запутались в них. Он думал, что это было скандинавское лесовозное судно, с прямыми парусами. Ни названия, ни порта, ни флага он не разглядел, и с него никто не окликал фрегат. Он приказал разбудить боцмана и плотника, и они доложат через минуту; судно все еще слушалось руля, хотя и уваливалось в подветренную сторону.
Джек побежал им навстречу.
– Бушприт и большую часть носа оторвало, сэр, – доложил плотник.
– И за фок-мачту я бы тоже не поручился, – добавил боцман.
Помощник плотника обратился к своему начальнику:
– У нас течь, пять тонн в минуту, – Его голос был полон такой тревоги, что всем, кто его слышал, стало не по себе.
Хардинг уже приказал свистать всех наверх, и, когда матросы собрались на палубе, Джек развернул судно по ветру, убрав все паруса, кроме нижних на фок- и -грот-мачтах, и отправил людей к насосам.
Фрегат с трудом слушался руля и медленно набирал ход, но как только Джеку удалось повернуть его так, чтобы этот сильный ветер и частые волны били в неповрежденную левую скулу, у него больше не возникало того отчаянного ощущения, что корабль вот-вот пойдет ко дну. Они с плотником и Хардингом с фонарями в руках осмотрели повреждения; дела были очень плохи: бушприт, носовая часть и вся ее оснастка были начисто сорваны, вместе с передними парусами, и, конечно, ниже ватерлинии были пробоины. Но плотник и его помощники работали так, как обычно работают люди, корабль которых тонет, и к концу ночной вахты насосы уже удерживали уровень воды в трюме, и он, возможно, даже начал немного снижаться.
– О, там все на ладан дышит, сэр, – сказал плотник. – И если вам удастся довести фрегат до мола и оттуда на верфь, я поклянусь больше не грешить и отдам половину своих призовых денег бедным, потому что только на верфи его смогут сделать хоть сколько-нибудь пригодным для плавания. Дай Бог, чтобы мы дотянули до того доброго старого мола.
Они действительно добрались до того доброго старого мола и провели там оставшиеся часы ночи в относительном покое, ведь ветер хоть и завывал над головой, но доносил до этой части гавани лишь клубы пены, а иногда даже водоросли.
Спокойным ранним утром они прошли вдоль нового мола до военно-морской верфи, изо всех сил стараясь придать кораблю более приличный вид, хотя, несмотря на все их усилия, фрегат по-прежнему выглядел, как красивая женщина, которую очень жестоко избили и к тому же отрезали нос. Джек, послав справиться о Джейкобе ("Пока что все терпимо, но делать выводы еще рано, и доктор Мэтьюрин просит извинить его за то, что он не придет завтракать"), принялся за свой стейк, делая пометки на сложенном листке бумаги, лежавшем рядом с ним. Затем, съев все тосты со своей тарелки и часть тех, что предназначались Стивену, и выпив огромное количество кофе, он снова чувствовал себя почти человеком, – после этой ночи, тяжелее которой он не даже мог припомнить (хотя, к счастью, она и была короткой), – и позвал своего секретаря.
– Мистер Адамс, – сказал он. – не хотите ли чашечку кофе, прежде чем мы приступим к отчету и письму для лорда Бармута?
– О, да, сэр, не откажусь. В кают-компании пьют чай, который является слабым утешением после такой ночи.
Письмо было очень лаконичным: капитан Обри выражал свое почтение и прилагал свой отчет о событиях прошлой ночи и причиненном ими ущербе, а заканчивалось оно просьбой о встрече его светлости с капитаном Обри, как только это будет удобно.
– И, прошу вас, пусть его отвезет наш самый респектабельный на вид мичман.
Адамс задумался, покачал головой, а затем заметил:
– Ну, я слышал, как мистера Уэллса называли симпатичным парнем.
– Бедняга. Что ж, когда вы перепишете отчет набело, передайте мистеру Хардингу, с моими наилучшими пожеланиями, что я хотел бы, чтобы мистера Уэллса дважды вымыли, и что он должен надеть лучшую форму, круглую шляпу и кортик. И, возможно, мистеру Хардингу стоит послать... послать какого-нибудь надежного матроса, чтобы тот проводил бы его туда и обратно, – Имя Бондена, которое он едва не произнес, вызвало необычайно жгучую боль: он потерял многих товарищей, но ни один из них не мог сравниться с его рулевым.
Выбранный Хардингом солидный квартирмейстер вернул мистера Уэллса обратно, и тот передал капитану Обри, что главнокомандующий примет его в половине шестого.
Джек прибыл на место с морской пунктуальностью, и с морской же пунктуальностью лорд Бармут отослал из кабинета своего секретаря, но не успел Джек войти, как одна из двух дверей позади адмиральского стола открылась и появилась его жена.
– О, дорогой кузен Джек, – воскликнула она. – как я рада снова видеть вас так скоро! Хотя, боюсь, вам пришлось нелегко после встречи с этим подлым торговым судном. Бармут, – сказала она, положив руку на плечо мужа. – Кейты будут в восторге, и Куини спрашивает, может ли она пригласить мистера Райта? Кузен Джек, вы же придете, не так ли? Я знаю, что моряки не любят поздних обедов, но обещаю, что вас накормят в подобающее для христиан время. И вы должны рассказать нам все до мельчайших подробностей. Куини ужасно волновалась, узнав, как пострадал бедняжка "Сюрприз".
Изабель Бармут всегда была энергичным созданием, ее нелегко было заставить замолчать или выйти из комнаты. Но она была отнюдь не глупа, и ей стало ясно, что в данном случае ее настойчивость может причинить Джеку больше вреда, чем мог бы причинить Бармут ей самой. Адмирал был храбрым и способным моряком, сделал замечательную карьеру и, как отмечали ее опекуны, был отличной партией. Но, несмотря на все его мужество и общепризнанные добродетели, она знала, что он способен и на подлость.
Когда за ней закрылась дверь, Бармут подвинул к себе отчет Джека:
– Я отдал приказ всем немногочисленным кораблям, которые у меня находятся в море, очень внимательно следить за появлением любого судна, хотя бы отдаленно напоминающего корабль, который врезался вам в нос и нанес такие тяжелые повреждения, – Он постучал пальцем по длинному, подробному списку в отчете Джека. – Его должно быть довольно легко узнать. Даже линейный корабль должен был серьезно пострадать от такого столкновения, а это, насколько я понимаю, было не столь уж и большое балтийское торговое судно. Однако это уже другой вопрос. А вот что меня действительно беспокоит, так это текущее состояние "Сюрприза", – удивительно, что вы вообще смогли удержать его на плаву.
– Мы очень прочно пришвартованы к молу, милорд, и постоянно откачиваем воду.
– Да, да, несомненно. Но меня волнует другое. Выполнив – и очень достойно – приказы лорда Кейта, вы возвращаетесь к своему прежнему статусу: нанятое гидрографическое судно, направленное соответствующим департаментом для исследования Магелланова пролива и южных берегов Чили. Вы не имеете никакого отношения к моей эскадре в Средиземном море, и хотя я хотел бы – как бы это сказать? – практически заново построить ваш корабль, хотя бы в знак признания того, как лихо вы захватили ту проклятую галеру, я не могу этого сделать, ведь для этого придется отказать военным кораблям в пользу гидрографического судна. А военно-морскому флоту следует отдавать предпочтение.
– Я это отлично понимаю, милорд, – ответил Джек. – Но могу ли я, по крайней мере, просить о менее открытом всем ветрам и волнам месте в гавани?
– Полагаю, это возможно, – сказал адмирал. – Я поговорю об этом с Хэнкоком. Но пока, – закончил он, вставая. – я вынужден с вами попрощаться до обеда.
Джек, начищенный до блеска, прибыл точно в указанное время, но чета Кейтов его опередила. Куини и Изабель Бармут встретили его очень любезно, но он – с бесцеремонностью, оправданной столь долгим знакомством, – отошел от них и направился к лорду Кейту, которого сердечно поблагодарил за его помощь в делах с чиновниками призового суда.
– О, нет, не стоит и говорить об этом, мой любезный Обри, – нет, эти джентльмены мне очень хорошо известны, я знаком с их привычками, и они знают, что им не стоит искушать судьбу со мной или моими друзьями. Но, Обри, я должен попросить у вас прощения за то, что не отпустил с вами "Рингл": он был бы весьма полезен в поисках того мерзкого неуклюжего торговца из Гамбурга, или откуда бы он там ни прибыл, который так безжалостно изуродовал нос вашего фрегата. Сегодня утром я видел "Сюрприз" и удивлялся тому, что вы вообще смогли привести его в порт.
– Ветер и волнение нам сопутствовали, милорд, и с помощью крошечного паруса, поднятого на фор-марса-рее, мы смогли держать минимальный ход, но наши шансы действительно были малы.
– Я в этом уверен – сказал Кейт, покачав головой. – Несомненно, – Он немного подумал, потягивая из бокала плимутский джин, а затем продолжил: – Но я должен сказать, что ваш Уильям Рид – отличный молодой офицер. Он великолепно управляет шхуной и выполнил все мои поручения превосходно. Но, боюсь, вам его очень не хватало, когда вам нужно было добраться до мола и когда вы надеялись найти того злодея.
– Вы во всем правы, сэр. Но что меня действительно огорчает, так это то, что, как я выяснил, он, командуя частным тендером и находясь вдали от места событий, вообще почти ничего не может получить от приза. А теперь, когда с Бони наконец разобрались, военно-морские суда будут снова гнить в портах, а экипажи будут списывать на берег, и он вряд ли получит назначение на другой корабль в ближайшем будущем, если вообще получит, и призовая доля лейтенанта была бы ему очень кстати. Мир – это, безусловно, очень хорошо, но...
В этот момент леди Бармут поприветствовала двух опоздавших гостей, полковника и миссис Рош; и едва они были представлены друг другу, как ей сообщили, что обед готов.
Это не был официальный званый обед, планируемый заблаговременно, и поэтому дамы были в меньшинстве. Джека посадили слева от Изабель, напротив лорда Кейта, а другим его соседом был полковник Рош, – очевидно, ни с кем не знакомый.
– Я полагаю, сэр, – обратился к нему Джек после нескольких ничего не значивших фраз. – что вы были при Ватерлоо?
– Да, сэр, был, – ответил офицер. – И это был удивительный опыт.
– Много ли вам удалось увидеть? В тех битвах флотов, в которых я участвовал, кроме сражения на Ниле, мало что можно было разглядеть из-за порохового дыма, и потом от разных людей можно было услышать самые разные версии событий.
– Я имел честь быть одним из адъютантов герцога, и он почти все время находился там, откуда ему – и, разумеется, его штабу – была видна значительна часть поля сражения. Как, я уверен, вам известно, битва продолжалась несколько дней, что, по-моему, не совсем обычно для морских сражений, но лучше всего мне запомнилось восемнадцатое – восемнадцатое июня, когда произошли решающие события.
– Я был бы вам весьма благодарен, если бы вы подробно рассказали о том, как все было.
Рош внимательно посмотрел на него и увидев, что он говорит вполне серьезно, продолжил:
– Итак, ночью прошел очень сильный дождь; связь с обеих сторон была крайне затруднена: посыльных убивали, брали в плен, или они просто сбивались с пути; но мы знали, что пруссаки потерпели очень жестокое поражение при Линьи, потеряв около двенадцати тысяч человек и большую часть своих орудий, что под Блюхером был убит конь, и он упал под ноги лошадей во время кавалерийской атаки. Многие из нас думали, что пруссаки не скоро оправятся от такого удара и что даже если бы они и оправились, нельзя было ожидать, что Гнейзенау, который должен был заменить раненого Блюхера и который нас недолюбливал, сразу же поведет их в бой. Ночью мы узнали, что Блюхер приближается с двумя или, возможно, четырьмя корпусами; кое-кто воспрял духом, но многие из нас в это не поверили. Однако, думаю, герцог в это верил, – во всяком случае, он решил принять сражение, заняв Мон-Сен-Жан, Угюмон и Ла-Э-Сент с примерно шестьюдесятью восемью тысячами человек и ста пятьюдесятью шестью орудиями против семидесяти четырех тысяч и двухсот сорока шести пушек у Наполеона. Мокрая от дождя земля сильно замедлила продвижение французской кавалерии и особенно артиллерии, и только после одиннадцати утра противник, выстроившийся в три линии на противоположном склоне, примерно в километре, послал дивизию в атаку на Угюмон. Они были отброшены, но сражение еще только разгоралось: подтянулись восемьдесят французских орудий и начали обстреливать Ла-Э-Сент в центре наших позиций, чтобы ослабить размещенные там силы перед более серьезной атакой, и...
– Вам еще положить супа, сэр? – спросил слуга.
– О, поди прочь, Уоллоп! – воскликнул лорд Бармут. И на самом деле, уже все за столом внимательно слушали рассказ Роша, – безусловно, самый подробный и заслуживающий доверия из всех, что они слышали. – Сэр, – продолжил лорд Бармут, когда Уоллоп поспешно удалился. – могу я попросить вас поставить одну-две бутылки или несколько кусочков хлеба в самые важные места, чтобы мы, простые моряки, могли следить за маневрами?
– Конечно, – сказал Рош, хватая корзинку с булочками. – Это всего лишь грубое приближение, но оно даст вам общее представление: Угюмон, Ла-Э-Сент, центр императорских войск прямо по ту сторону стола, Парижский лес и некоторые другие рощи за ним – там, где сидит лорд Бармут. Теперь этот кусок хлеба обозначает Угюмон, а тут на холме возвышались развалины мельницы. Я был на вершине, осматривал окрестности в подзорную трубу и вдруг заметил странное движение на опушке леса у Шапель-Сен-Ламбер: темная масса синеватого цвета, очень напоминавшего прусские мундиры. Я постарался посчитать количество частей как можно точнее и бросился вниз с холма. Я сказал герцогу: "С вашего позволения, сэр, по крайней мере один прусский корпус движется из Сен-Ламбера, примерно в десяти километрах отсюда". Это было примерно в половине пятого. Он кивнул, взял мою трубу и направил ее в сторону позиций императора, а через несколько минут французские штабные офицеры уже скакали в разных направлениях. Кавалерийские эскадроны и некоторое количество пехоты покинули свои позиции и двинулись в направлении пруссаков, в то время как маршал Ней через очень короткое время атаковал центр союзников. Но его солдатам не удалось взять штурмом Ла-Э-Сент, и две кавалерийские бригады лорда Аксбриджа опрокинули их, захватив двух орлов, но жестоко поплатились за это, когда свежие эскадроны противника ударили им во фланг.
– Прошу прощения, сэр, – спросил мистер Райт, этот ученый джентльмен. – что вы в этом случае понимаете под "орлами"?
– Это то же, что знамена, сэр, – потерять их позорно, а захватить – почетно.
– Благодарю вас, сэр. Надеюсь, что я не сбил вас с мысли – испортить такой рассказ было бы крайне прискорбно.
Рош поклонился и продолжил:
– Затем Ней был вынужден снова атаковать Ла-Э-Сент, и после ужасающей канонады союзники отошли в поисках лучшего укрытия. Французы приняли это за настоящее отступление и бросили в бой сорок три эскадрона кавалерии. Но на этом рыхлом подъеме лошади могли двигаться только рысью, и их всадники обнаружили, что пехота союзников успела построиться в непробиваемые каре, так что французы были сметены ружейным огнем, а кавалерия союзников оттеснила их вниз по склону. Но теперь в дело вступили французские кирасиры и кавалерия императорской гвардии, а их отступившие товарищи последовали за ними: всего восемьдесят эскадронов. Восемьдесят эскадронов, сэр! Это была самая яростная атака, какую только можно себе представить. Я такого никогда не видел. Но они так и не смогли сломать каре союзной пехоты и тоже отступили вниз по склону. В этот момент – это было примерно без четверти пять, – части Бюлова вступили в бой с силами, посланными против него Наполеоном, и поначалу с некоторым успехом, они заняли Планшенуа: вот, прямо в центре стола, мэм. Однако подошедшие подкрепления выбили их оттуда, и Наполеон приказал Нею взять Ла-Э-Сент: что и произошло, так как удерживавшие его войска израсходовали все боеприпасы. Но герцог, ничуть не обеспокоенный потерей своей ключевой позиции, направил всех, кого мог, на укрепление центра, и к этому времени в сражение вступили еще два прусских корпуса. Не буду вдаваться в подробности, – я уже охрип, а вы умираете от голода, – скажу лишь, что с приближением прусского корпуса Цайтена герцог мог бы перебросить две свежие кавалерийские бригады со своего правого фланга для усиления центра, что было очень важно. Но теперь Наполеон атаковал всеми силами по всему фронту, послав в бой императорскую гвардию. Они сражались с невероятным мужеством, но их было слишком мало. Когда гвардия отступила, пруссаки Цайтена прорвали часть французского фронта, что положило начало разгрому французов. Некоторые батальоны старой гвардии сначала держались, но вскоре и они присоединились к общему отступлению. Я прошу прощения, мэм, – закончил он, обращаясь к Изабель Бармут.
– Ну, что вы, полковник, не за что извиняться. Мне было очень интересно слушать ваш рассказ, особенно потому, что я могла следить за всеми перемещениями войск. Большое вам спасибо, – Она незаметно кивнула внимательному Уоллопу, и обед возобновился.
Когда все закончилось и мужчины сидели за портвейном, два адмирала и мистер Райт во главе стола оживленно обсуждали проблемы размыва, угрожавшего новому молу, а Джек сказал Рошу:
– Я никогда не имел чести встречаться с герцогом Веллингтоном: это, должно быть, выдающийся человек?
– Да, несомненно, и он очень хорошо умеет высказаться, просто так, без подготовки.
– А вы можете припомнить какие-нибудь замечательные фразы?
– Увы, у меня плохая память, особенно на цитаты. Посреди ночи, бывает что-нибудь и придет на ум, но вспомнить ко случаю не получается. Но все же, например, помню, что, когда мы потом осматривали поле сражения и увидели место, где было каре 27-го полка и лежало шокирующее количество убитых, он сказал мне: "После проигранной битвы самое большое несчастье – это выигранная битва". И затем, много позже, когда мы уже продвигались по Франции: "Это было чертовски серьезное дело: мы с Блюхером потеряли тридцать тысяч человек. Чертовски трудное сражение... наверное, самое трудное из всех, что я видел. Боже! Не думаю, что мы бы его выиграли, если бы меня там не было", – Наступила долгая пауза, во время которой моряки и ученый увлеченно обсуждали различные течения между европейским и африканским берегами, а Джек и Рош расхаживали взад и вперед по террасе, покуривая сигары. После полудюжины поворотов Рош продолжил: – Однажды он также сказал, что его солдаты – это настоящие отбросы общества. Это было задолго до Ватерлоо, и я полагаю, он часто так говорил, хотя впервые я услышал это не от него самого. Меня тогда оскорбили эти слова, ведь я составил свое мнение о солдатах на основе общения с теми, с кем я служил; но, уверяю вас, они всплыли в моей памяти и показались очень точными и убедительными, когда я возвращался в Париж, сопровождая больных и раненых, для которых не было места в Брюсселе: повсюду пьянство, беспорядки, неподчинение, воровство, мародерство и открытые изнасилования. Все это было просто отвратительно, а мы ведь были в номинально дружественной стране. Военная полиция работала, не покладая рук, и каждое утро устанавливала треноги, которые мы используем для порки, но толку от этого не было, и я был искренне рад, когда мы их всех загнали в казармы в Колиньи. В конце концов я пришел к выводу, что люди, подвергнутые очень строгой дисциплине, как только их от нее освобождают, могут вести себя хуже самых закоренелых преступников. По крайней мере, так показывает мой личный опыт.
Джек кивнул, сказав: "Да, да, я уверен", но по его тону можно было понять, что, хотя эти слова были вполне справедливы в отношении армии, моряки в целом были совсем другими людьми.
– Пойдемте, милый кузен, – позвала Изабель в открытую дверь. – или ваш кофе совсем остынет.
По дороге с верфи в дом лорда Бармута Джек Обри постоянно ощущал где-то на задворках сознания мрачную, унылую, зловещую тучу, но, несмотря на ее почти осязаемое присутствие, он смог насладиться этим вечером. Ему очень нравились Куини и (хотя и в другом смысле) Изабель. Рассказ Роша тоже пришелся ему по вкусу, и даже его последняя, совершенно мизерная, причина для недовольства – едва теплый кофе – исчезла при появлении нового кофейника, полного крепкого, обжигающе горячего напитка, за которым последовал превосходный бренди.
Но теперь, когда он направлялся к внешним батареям, верфи и, конечно же, к самому городу, мрачные мысли снова вышли на первый план, и пока он спускался вниз, падало и его настроение. Местами дорога, по которой он шел, была вырублена в скале, чтобы обеспечить продвижение тяжелых орудий, и в этих местах почти не были слышны ветер и беспорядочный шум города, хотя он и различал тусклый свет его огней, отражавшийся от высоких, плотных облаков.
Едва он устроился на валуне в одном из таких укромных уголков, как обнаружил, что отдал Рошу последнюю из своих сигар. Это было досадно, но не слишком, и напомнило ему о словах офицера о том, что, когда людей освобождают от строгой дисциплины, они сразу же пускаются во все тяжкие.
– Нет, – произнес он вслух. – Моряки – совсем другое дело.
Он встал, пошел дальше и свернул с прорубленной в скале части дороги на ровный склон холма, и там легкий ветерок донес до него очень громкий, прекрасно знакомый голос Хиггса:
– Нет больше законов военного времени, – кричал матрос, обращаясь, по-видимому, к довольно большой группе людей, собравшихся в еще недостроенном восточном конце Аламеда-Гарденс. – Их больше быть не может. Война-то закончилась. И в любом случае, "Сюрприз" больше не военный, а гидрографический корабль. Ничего они с нами не сделают. Мы свои деньги честно заработали, черт бы их побрал, и можем делать, что хотим. Нет больше военной дисциплины, и мы свободные люди.
– Уилкс и свободы, – крикнул какой-то голос, гораздо более пьяный, чем большинство остальных.
– На торговых судах из рук друг у друга рвут новых матросов, просто умоляют к ним наниматься. Восемь фунтов в месяц, на всем готовом, табака, сколько хочешь, и отличные харчи. Пора домой сваливать, – За этим последовали крики со всех сторон, но их заглушил громкий голос Хиггса: – Нет больше законов военного времени. Мы никакие не рабы.
– Мы им не рабы, будь оно проклято, – поддержали его другие голоса, и послышался ритмичный топот ног.
Именно то, как на глазах распадалась команда фрегата, как рушилось тесное сообщество, и угнетало Джека, хотя он смог скрыть свое состояние во время обеда и приятного вечера с Изабель и Куини. Иначе и быть не могло, ведь Джек был моряком до мозга костей и тонко чувствовал и море во всех его многообразных проявлениях, и настроения тех, кто по нему плавал. Он почувствовал недовольство матросов еще до того, как оно стало проявляться открыто; было естественно, что после окончания войны они захотели вернуться домой и насладиться мирной жизнью. Но он был готов сделать все, что в его силах, чтобы не потерять свой корабль и продолжить плавание.
Нынешняя команда "Сюрприза" представляла собой разношерстную компанию: адмиралу пришлось срочно привести ее в боевую готовность, когда Джек получил свою эскадру, а ни один капитан в здравом уме не собирался отдавать своих лучших людей. Некоторым из несчастных завербованных силой матросов, попавших на борт, было место скорее в богоугодном заведении, а не на военном корабле, а большинство принадлежало к наименее квалифицированному, туго соображавшему типу моряков, годных только для того, чтобы тянуть за веревку, но не более того: прирожденные члены ютовой команды. Однако теперь, полные отваги и воодушевляемые Хиггсом и джином, они выстроились позади своего вожака и через несколько мгновений уже маршировали по городу, крича "Нет больше законов военного времени".
– Это правда, капитан Обри? – спросил голос позади него. – Что, теперь действительно не действуют законы военного времени?
– Мистер Райт? Очень раз вас видеть. Что касается юридических тонкостей, то в этом вопросе, как и почти во всех других, я глубоко невежествен, но если бы я был дома, то, как мировой судья, был бы склонен обратиться к закону о бунтах.
Они шли позади толпы моряков, когда крики о свержении рабства внезапно оборвались при виде огромного костра на перекрестке дорог, где горели две телеги и бесчисленное количество пустых бочек, вокруг которых двигались против часовой стрелки какие-то люди, и Джек сказал:
– Уверен, что Мэтьюрин был бы очень огорчен, если бы не увидел вас. Я не могу пригласить вас на борт, потому что корабль сильно пострадал в столкновении. Но мы с ним собираемся поужинать вместе в "Короне" и были бы рады, если бы вы составили нам компанию.
– В "Короне"? С удовольствием. Я остановился в "Георге", и мне придется сначала заехать туда... И, если вы позволите, сэр, этот переулок приведет меня как раз в боковой двор, минуя людную площадь.
– Да, вы правы, – сказал Джек. – Так вы туда попадете. Что вы скажете насчет десяти часов? Мы с Мэтьюрином зайдем за вами, а то на улицах сейчас неспокойно.
Джек Обри – высокий, солидный, даже массивный мужчина в мундире капитана военно-морского флота, а ведь золотые эполеты удивительно увеличивают фигуру, особенно при свете костра, – довольно легко пробрался сквозь толпу и направился к конторе главного гидрографа, где, если на месте не будет никого из старших чиновников, он намеревался оставить записку; но на повороте в ирландский квартал ему преградила путь такая плотная масса людей, издававшая оглушительный и беспорядочный шум, что даже его сто килограмм веса не могли помочь ему продвинуться вперед, и очень скоро ему преградили и дорогу назад. Прямо перед ним, насколько он мог разглядеть, шла яростная драка между матросами с "Канопуса" и "Мальты", в то время как справа от него решительная группа моряков пыталась ворваться в большую винную лавку, защищаемую не менее решительной группой хорошо вооруженных охранников, а на заднем плане было видно, как матросы брали штурмом бордель, – и довольно известный, – а его обнаженные обитательницы пытались спастись через крышу, преследуемые наиболее энергичными захватчиками.
Стоя там, зажатый в толпе, не имея возможности ни продвинуться вперед, ни отступить, кашляя от дыма костров, он размышлял о своей прежней убежденности в том, что солдаты и матросы в целом сильно отличаются друг от друга.
– Должно быть, так оно и есть, но, вероятно, употребление алкоголя в очень больших количествах делает разницу между ними менее очевидной.
В этот момент справа раздался оглушительный рев труб, перекрывший дикие крики и визг в центре событий, и через несколько минут большой отряд солдат с примкнутыми штыками и в идеальном строю появился одновременно из с трех сторон, решительно и удивительно быстро расчищая улицы, а за ними следовали констебли и их подручные, которые хватали самых явных злоумышленников, связывали их и волокли к повозке, запряженной мулами и обычно используемой для вывоза нечистот.
Джек шел по теперь уже тихой площади, где время от времени солдаты отдавали ему честь; казалось, на Гибралтар снизошел благословенный порядок (хотя по-прежнему вдалеке виднелись отблески пожаров и слышался шум, больше похожий на громовые раскаты, чем на рев бушующей толпы), который стал почти идеальным к тому времени, когда дворецкий и младшие чиновники в конторе главного гидрографа сообщили, что за последние три часа в здании не было никого из начальства.
В госпитале тоже царила приятная безмятежность, пока Джек сидел на скамейке снаружи, потягивая через соломинку охлажденную смесь вина и апельсинового и лимонного соков и наблюдая, как Арктур с каждой минутой становится все ярче.
– О, Джек, надеюсь, вы не слишком долго меня ждали. Эти проклятые дураки меня не предупредили, что вы уже здесь, и я проводил время в пустой болтовне. Но, брат мой, я вижу, что вы не в духе.
– Да, так оно и есть. Обед был прекрасный, с нами были старый добрый мистер Райт – нам нужно его забрать сегодня вечером из "Георга", чтобы он с нами поужинал, – и полковник Рош, один из адъютантов Веллингтона, он так интересно рассказывал о сражении. Жаль, что вы его не слышали. Но когда я возвращался, то встретился с группой матросов "Сюрприза", и я скажу вам, в чем дело, Стивен: команды фрегата больше не существует. Боюсь, эти новые пополнения и, прежде всего, эти несвоевременные и чрезмерно большие призовые деньги окончательно ее уничтожили. Как бы я хотел, чтобы у нас на борту по-прежнему были морские пехотинцы, – Он некоторое время помолчал, а потом продолжил: – Я собирался поговорить с офицерами и спросить каждого из них, на скольких человек в своем отряде он может рассчитывать. Я также подумывал о том, чтобы собрать всю команду и попросить тех, кто хотел бы продолжить плавание вместе со мной, перейти к поручням правого борта, а остальных – к левому. И я много о чем еще думал, но статус "Сюрприза" с точки зрения военно-морского и гражданского права и мои полномочия как его капитана совершенно мне не ясны, и я ничего не буду предпринимать, пока завтра утром не поговорю с лордом Кейтом.
– Думаю, что так и следует поступить, – ответил Стивен, видя, что Джек не собирается развивать тему. – Нет ничего хуже, чем запутаться в юридических тонкостях. Однако я буду очень рад снова пообщаться с мистером Райтом. Вы сказали, что нам нужно будет его забрать в "Георге"?
– Да, и я возьму с собой Киллика и Гримбла для защиты от дебоширов.
Однако они застали обитателей "Георга" в полной растерянности.
– Я полагаю, вы врач, сэр? – спросила миссис Уэббер. Стивен подтвердил. – Тогда не могли бы вы его осмотреть? Бедного старого джентльмена сбили с ног и обобрали три пьяных матроса буквально на пороге нашей гостиницы. Уэббер выстрелил в одного из них из кавалерийского пистолета, но он дал осечку. Однако наши люди внесли его в дом и подняли наверх. Сюда, сэр, будьте любезны.
Когда Стивен снова спустился вниз, то на вопросительный взгляд Джека он ответил:
– Рад вам сообщить, что у него несколько синяков и ссадина на локте, но ничего не сломано. Но для такого пожилого человека эмоциональное, духовное расстройство почти равносильно сломанной конечности для полного здоровья юноши. А ведь ему определенно за восемьдесят, – он был избран членом Королевского научного общества еще до того, как мы начали носить штаны, – а старики, если только они не полностью погружены в себя...
Киллик, который, пошатываясь, стоял в дверях, увидел, что доктор, похоже, еще долго будет разглагольствовать, и вошел в комнату со словами:
– Миссис Уэббер спрашивает, не желает ли пожилой джентльмен немного жидкой каши? Или бульона? – Голос у него был хриплый и невнятный, но чувство приличия, присущее ему как стюарду капитана британского флота, помогло ему держаться более или менее прямо, и когда он выслушал – а главное, понял, – ответ Стивена, то сказал: – Тогда я передам Гримблу, чтобы он шел в "Корону" и сказал, чтобы вам подали ужин через полчаса, а потом я пойду принесу вам чистые ночные рубашки.
Команда "Сюрприза", который стал почти непригоден для жизни, была разбросана по городу: большинство офицеров в "Короне", помощники штурмана и младшие офицеры в "Синем кабане", а большая часть команды корабля разместилась в заброшенных казармах, куда доставлялись еда и пиво, – правда, в обмен на снятые с фрегата припасы, ведь служба снабжения жила по принципу "Ничего даром и мало что за деньги". У казарм даже стояли часовые, хотя прачечная и судомойня выходили в убогий переулок.
Однако "Корона" – довольно респектабельное место, где Джек часто останавливался, когда у него были деньги и где у него и Стивена теперь была красивая общая гостиная и по спальне на каждого, – чем-то напоминала военный корабль, так что для капитана Обри было вполне естественно пригласить на завтрак двух из своих офицеров – Хардинга и Хьюэлла, первого и третьего лейтенантов. Примерно с двух часов ночи и до сих пор в городе стояла почти сверхъестественная тишина; все хорошо выспались после чрезвычайно тяжелого дня и теперь с вызывающим восхищение рвением принялись за завтрак.
– Могу я снова попросить вас передать сосиски, мистер Хьюэлл? – спросил Джек и, взяв блюдо, добавил: – Доброе утро, мистер Сомерс. Вы к нам присоединитесь?
– Доброе утро, сэр, – сказал молодой офицер, явно чем-то расстроенный. – Мне очень жаль беспокоить вас и сообщать такие печальные новости, но, боюсь, большинство из матросов дезертировали, – Он видел, как все матросы, за исключением тех, кому был предоставлен отпуск на берег, улеглись в свои койки после отбоя; он поговорил с дежурными помощниками боцмана и квартирмейстерами и отдал соответствующие распоряжения сержанту, командовавшему солдатами у внешних ворот. В казармах все еще оставалось несколько десятков старых ветеранов "Сюрприза"; они горько жаловались на портовую еду, но ничего не знали об исчезновении своих товарищей по кораблю, абсолютно ничего.
– Вероятно, они перешли основную линию укреплений и направились в Испанию, – сказал Джек. – Многие из них попытались бы там найти попутное судно домой. Садитесь, мистер Сомерс, и возьмите хотя бы чашку кофе и тост. Я справлюсь в монастыре – скорее всего, там что-нибудь известно о дезертирах. Мистер Хардинг, прошу вас, назначьте смотр сегодня в полдень. А сейчас прошу меня извинить, мне нужно нанести утренний визит адмиралу.
Этим адмиралом был не Бармут, который, несмотря на свою вежливость, не отличался дружелюбием, и к тому же, в вопросах такого рода, с их странными двусмысленностями, не был кладезем мудрости; речь шла о лорде Кейте, давнем друге Джека и человеке с огромным военно-морским и административным опытом.
Когда он постучал в дверь Кейтов, встревоженный, подавленный слуга (его старый знакомый) проводил его в столовую, где сидела Куини, машинально ковыряя в тарелке овсянку.
– О, Джек, – воскликнула она. – такие ужасные новости из Туллиаллана...
Туллиаллан был очень значительным поместьем в Шотландии, принадлежавшим адмиралу, который им чрезвычайно дорожил, и оказалось, что управляющий, человек с очень широкими полномочиями и ответственностью, воспользовался ими самым бесцеремонным образом, сбежав с очень крупной суммой денег и оставив имение в долгах и обременениях. – Я никогда не видела Кейта таким взволнованным, – сказала Куини. – Он как будто чем-то внезапно заболел... сидит и быстро пишет какие-то письма, а потом рвет их. Но я ему передам, милый Джек, что вы заходили.
Взмокший и уставший после своей бесплодной прогулки под палящим солнцем, стоявшим почти в зените, – форменный мундир из тонкого сукна был скорее орудием пытки, чем защитой, – Джек Обри вернулся в таком же неведении о своем точном юридическом статусе и полномочиях, как и раньше, и обнаружил на веранде "Короны" Стивена и доктора Джейкоба, которые курили кальян. И Стивен, и Джек привыкли к внезапным появлениям и исчезновениям Джейкоба; Джек объяснял это тем, что Джейкоб был не только врачом, но и натуралистом, – однажды он видел, как тот с нежностью смотрел на удивительно красивое растение белена, свойства которого он объяснял с такой же энергией и энтузиазмом, как и сам Стивен, – натуралистом, который мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится.
– Как я рад вас видеть, доктор Джейкоб, надеюсь, вы поправились?
– Да, сэр, полностью, благодарю вас, всего лишь небольшое кровопускание.
– Очень приятно это слышать, – ответил Джек, устало присаживаясь на ступеньку. – полагаю, доктор Мэтьюрин вам поведал о нашем несчастье?
– Да, сэр, и я ему рассказал, куда они отправились.
– Через линию укреплений, я так понимаю?
– Нет, сэр, они пересекли всю Скалу и спустились к Каталонскому заливу, где рыбаки погрузили их всех в три лодки, переправили к Сан-Роке и там высадили на испанский берег. Это стоило по две с половиной унции серебра на каждого.
– Скажите на милость, как вы об этом узнали?
– Ну, я просто расспросил одного рыбака, сэр.
– Сэр, – сказал появившийся Хардинг. – простите, что перебиваю, но смотр, о котором вы говорили, состоится в полдень, если это удобно.
– Прекрасно. Распорядитесь, мистер Хардинг, и если будете проходить мимо бара, пожалуйста, попросите их принести кувшин очень холодной сангрии и как минимум четыре стакана.
Смотр, конечно, оказался не очень веселым мероприятием: неизбежно названное первым имя "Андерсон" было встречено тяжелым, смущенным молчанием, а в списке рядом с ним появилась буква "Д", что означало "дезертир", которых Джек в своей карьере в качестве командира корабля знавал не так уж и много. Он не спрашивал о числе покинувших команду и, судя по тону его офицеров, ожидал, что все будет гораздо хуже. Большинство старых, опытных ветеранов "Сюрприза" были на месте, и он приветствовал каждого по имени: "Ну, Джо, как у тебя дела? Дэвис, я рад тебя видеть, но ты должен показать голову доктору", и они отвечали с такой очевидной и теплой доброжелательностью, что это компенсировало отсутствие многих хороших моряков, не говоря уже о нестроевиках и членах ютовой команды.
Этот странно обнадеживающий смотр проходил на борту пришвартованного корабля, над носом которого плотникам – если таковые найдутся, – предстояло основательно поработать, и закончился он ласкавшими слух словами Хардинга:
– Сэр, мистер Дэниел сказал мне, что "Рингл" только что сообщил о своем прибытии.
– Я очень рад это слышать, – сказал Джек. – У мистера Рида, несомненно, есть послание для лорда Кейта; пожалуйста, передайте, что, когда он доставит его, я буду рад, если он со мной пообедает. А пока давайте вместе с плотником осмотрим нос фрегата.
Они стояли, пригнувшись, в той носовой части корабля, которая при обычных обстоятельствах находилась бы далеко внизу; к этому времени их глаза привыкли к темноте и к тому свету, который излучали фонари, и они, сокрушенно вздыхая, рассматривали ужасные трещины вокруг брештуков.
– Послушай, – обратился Джек к плотнику. – я думаю, ты прекрасно знаешь, что верфь еще очень, очень долго и пальцем о палец не ударит. Знаешь ли ты кого-нибудь из коллег-плотников, ведущих частный бизнес и имеющих достаточно древесины и профессионализма, чтобы позволить нам хотя бы выйти в море и добраться до Фуншала, на верфь да Соузы?
– Что ж, сэр, – сказал плотник. – есть одна небольшая частная судостроительная верфь чуть дальше залива Росия; я когда-то плавал помощником шкипера с ее владельцем, и на днях он показывал там мне отличную древесину. Но эти парни работают, так скажем, с состоятельными клиентами, и их услуги стоят очень дорого. А чтобы сделать какую-то работу здесь, на королевской военно-морской верфи, им пришлось бы пробраться сюда тайком и много кого по пути подмазать.
– А ты можешь назвать приблизительную цену?
– Боюсь, это будет стоить не меньше десяти гиней в день, сэр, и это кроме стоимости древесины.
– Что ж, договаривайся с ними, – сказал Джек. – И, пожалуйста, передай своим друзьям, что они получат хорошую премию, если мы сможем выйти в море до новолуния.
Они со Стивеном сошли с корабля и пошли вдоль мола, глядя на восток, на белые паруса "Рингла", который, борясь с ветром, быстро продвигался вперед, и вскоре Джек сказал:
– Думаю, я принял решение. Считаю, что плотник с друзьями подлатают фрегат достаточно хорошо, чтобы мы могли надеяться добраться до Мадейры и хорошей верфи, откуда мы сможем вернуться домой.
– Домой, брат мой?
– Да, разумеется: во-первых, чтобы попасть на верфь Сеппингса, лучшую во всей Англии, где "Сюрприз" практически построили заново. А во-вторых, чтобы набрать подходящую команду из настоящих, опытных моряков. Для нашего южноамериканского предприятия, безусловно, требуется сильная команда, даже без учета наших договоренностей с чилийцами. Настоящая гидрографическая съемка тех берегов потребует наличия на борту корабля по-настоящему опытных моряков., не говоря уже о погоде в районе мыса Горн...
– Очень досадно, что эти бедняги дезертировали.
– Да, вы правы: к тому времени, как мы обогнули бы мыс Горн, боцман и его помощники, не говоря уже об усилиях офицеров и капитана, могли бы превратить этих оборванцев в более или менее пригодных к делу моряков. Но на самом деле мне трудно их винить. Мы ничего не могли бы им предложить, кроме тяжелой работы, скудного питания и жестоких штормов, без возможности получения призовых денег и отпусков домой. Конечно, как только даже самые посредственные моряки перестанут быть востребованы, – а это произойдет через месяц или два, – и как только они потратят свои деньги, – что, скорее всего, произойдет гораздо раньше, – место на "Сюрпризе" станет желанным для многих. Но что касается нас, то я почти уверен, что мы сможем набрать достаточно по-настоящему способных моряков, которых недавно списали на берег с военных судов, чтобы укомплектовать сильную команду, способную сражаться. А сейчас, с теми немногими хорошим парнями, что остались на борту, мы способны лишь управлять судном, но не вести бой. Но я вижу, что вы расстроены, брат мой?
– Меня беспокоят чилийцы. Все это – текущий ремонт, заход на Мадейру, – займет уйму времени, а чилийцы охвачены революционным пылом и жаждут немедленных или почти немедленных результатов. Смогут ли они подождать?
– Выбора у них нет. Не каждый день правительство направляет военный корабль для составления карт их прибрежных вод и совершения небольших добрых поступков по ходу дела.
– Надеюсь, вы правы, любезный друг. Но не забывайте, что они иностранцы.
– Само собой, это говорит совсем не в их пользу. Бедняги. Однако, судя по тому, что вы мне рассказали, они уже много лет всем сердцем стремятся к независимости. Полагаю, это доказывает наличие у них определенной выдержки. Когда мы будем в Лондоне или где-нибудь еще, если уж на то пошло, то, если хотите, я могу поговорить с руководителями их миссии и изложить им суть дела простыми моряцкими словами. Уверен, они тут же меня поймут.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Стороннему наблюдателю показалось бы очень трудным, если не невозможным, завести роман в таком маленьком и тесном сообществе, как Гибралтар; однако те, кто не возражал против сочетания легкомыслия и любви, делал это, или пытался делать, и причем в совершенно удивительных масштабах. И когда нынешняя любовница лорда Бармута, – исключительно порочная женщина, ненавидевшая Изабель, – рассказала ему, что они с Джеком Обри ежедневно встречались на сеновале или в доме отзывчивого друга, это его не очень удивило. Он не то чтобы в это сразу поверил, ведь нежная, непринужденная фамильярность вовсе не была удивительной в тех, кто был знаком с детства. И все же ему не нравилось, когда об этом говорили, – когда дело касалось рогов, он предпочитал награждать ими других, а не получать сам, даже если это были лишь пустые слухи, – и хотя никто никогда не ставил под сомнение его храбрость в бою, семейные баталии были совсем другим делом. Мало того, что его собственное поведение было в высшей степени достойным осуждения, так еще и Изабель, если ее разозлить, в карман за словом не лезла, чего он очень боялся; она была исключительно смелой женщиной, и если теряла самообладание, то становилась неустрашимой и непоколебимой, как один из тех терьеров, которые скорее позволят убить себя, нежели ослабят хватку. Он также был по-своему глубоко к ней привязан и очень хотел сохранить теплые отношения.
Поэтому он хорошенько обдумал сложившуюся ситуацию, и среди прочего ему пришло в голову, что Обри был одним из редких протеже Кейта, который, хотя в данный момент и отдыхал от трудов праведных, обладал очень большим влиянием и мог в любой момент вернуться на высокий пост. Поэтому, походив некоторое время в раздумьях по кабинету, Бармут отправил пару надежных людей на верфь. Не привлекая к себе внимания, они вернулись и подтвердили его впечатление о том, что почти все оставшиеся на борту матросы "Сюрприза" были активно заняты конопачением, покраской и переоборудованием шлюпок, а нос фрегата все еще находился в том же отчаянном положении, предоставленный в полное распоряжение капитану, плотнику, его помощникам и нанятым специалистам.
Он накинул поверх мундира старый поношенный плащ и, спустившись на верфь, прошел мимо судов, стоявших последними в списке на ремонт, и спрыгнул с мола на палубу "Сюрприза". Несколько человек уставились на него, разинув рты, но он быстро продвигался вперед и спускался все ниже, пока не добрался до полутемного, переполненного людьми форпика. Перекрикивая стук молотков, он позвал:
– Эй, капитан Обри, – И во внезапной мертвой тишине спросил: – Как у вас дела?
– Довольно неплохо, сэр, благодарю вас. Некоторые из старых товарищей моего плотника нам помогают. Я подержу этот фонарь, милорд, и вы сами сможете разглядеть нижние брештуки: я думаю, вы согласитесь, что они действительно отлично поработали.
– Прекрасно, – согласился Бармут, вглядываясь прищуренным, опытным взглядом. – Согласен с вами, работа отличная. Пусть продолжают в том же духе, а мы с вами пройдемся по молу.
На моле, сейчас пустынном, он заговорил довольно непринужденным тоном:
– Я рад видеть, что вы так усердно занимаетесь ремонтом, кузен Джек, потому что в Уайтхолле несколько беспокоятся по поводу вашего конечного пункта назначения, и я думаю, что должен ослабить строгость своих распоряжений о приоритете ремонта военных судов и отправить "Сюрприз" в море гораздо раньше, чем думал. В тот момент, когда вы сочтете, что это безопасно, мы снова установим вам фок-мачту, натянем ванты и отправим вас в путь с достаточным запасом провианта, не говоря уже о боеприпасах. Пороха и ядер у нас хватает.
– Вы очень добры, милорд, – сказал Джек, опустив глаза и довольно успешно скрывая подозрительность в тоне и выражении лица. – Я буду с нетерпением ждать этого.
* * *
– "Я буду с нетерпением ждать этого", сказал я ему, Стивен. Но, уверяю вас, мне было довольно трудно произнести это, я был почти ошеломлен и не мог подобрать слов, настолько я был поражен этим странным, необъяснимым поворотом. И все же в какой-то момент мне пришло в голову, что это, возможно, ваших рук дело, с вашими – как бы их назвать? – вашими связями.
– Нет, что вы, любезный, – сказал Стивен, глядя на него с неподдельной симпатией, но молча, про себя, добавил: "А вам не приходило в голову, что те вольности, которые вы позволяли себе с женой этого джентльмена, – все эти прогулки в сумерках, эти морские купания под луной, – какими бы они ни были невинными, едва ли могли остаться незамеченными в этом праздном, скучающем обществе развратников и что такая радостная новость была бы доведена до сведения соответствующих людей?" Вслух он продолжил: – Хотя я должен признаться, что теперь, когда птенцы сапсанов вылупились, я тоже был бы более чем счастлив оказаться в море. Мы возьмем курс сразу на Сьерра-Леоне?
– О, нет, как вы могли так подумать, Стивен? Это не более чем временный ремонт, который позволит нам добраться до верфи на Мадейре, профессиональной верфи, которая уделит нам все свое внимание и позволит фрегату справиться с штормами и льдами высоких южных широт, – уж вам-то об этом известно, Бог свидетель, вы же помните, как мы чуть не были раздавлены к югу от мыса Горн и возле самого мыса, не говоря уже о том злобном американце. Мы пойдем на Мадейру для полного ремонта и набора команды. Пока мы можем неплохо управляться с кораблем, но чтобы сражаться, стреляя с обеих бортов, и преодолевать самые опасные районы Южной Атлантики, нам нужны еще сорок по-настоящему умелых моряков. Обычно их можно без особого труда найти в Фуншале.
– Ах, вот как, – сказал Стивен.
– Боюсь, я вас разочаровал.
– По правде говоря, я надеялся, что мы направимся к побережью Гвинеи, к Сьерра-Леоне, как только эти, по общему признанию, ужасные поломки будут устранены и фок-мачта заменена. Я думал, что мы сразу улизнем, куда подальше.
– Дорогой Стивен, я уже говорил вам об этой необходимой остановке на Мадейре; и много-много раз я предупреждал вас, что на флоте ничего, абсолютно ничего не происходит непосредственно, сразу, – Он помолчал. – А скажите: где вы услышали это слово, "улизнуть"?"
– А что, на флоте так не говорят?
– Уверен, что говорят, хотя не помню, чтобы слышал сам.
– Я полагал, что эти слова относятся к такому плавному движению судна, когда ветер дует не сбоку, а а немного в корму или попутный, так что судно уверенно мчится к своей цели. И все же, без сомнения, я ошибаюсь и, судя по всему, употребил неправильный термин.
– Нет, нет, я отлично вас понимаю – очень хорошее выражение. Прошу вас, не поймите меня неправильно.
– У меня и в мыслях этого не было, любезный.
Однако, зайдя в свою комнату и взяв незаконченное письмо, он написал: "Это уже третий раз, когда я что-то дописываю к этим длинному посланию, первому с тех пор, как в предыдущем письме я выражал признательность за то, как любезно вы выслали мне в Королевское научное общество кости того милого потто, так прекрасно подготовленные, а также приветствовал ваше решение остаться в Сьерра-Леоне до тех пор, пока вы не сможете закончить свое описание орнитофауны Бенина или, по крайней мере, той ее части, которую изучал наш великий предшественник. Как я надеюсь, что это письмо до вас дошло, его должен был передать новый губернатор. Но, возвращаясь, наконец, к этому так долго откладываемому посланию, я вынужден с большой неохотой сообщить лишь об очередной досадной задержке. Возможно, я недостаточно внимательно прислушивался к замечаниям капитана Обри, – часто, когда он говорит о морских делах на своем матросском жаргоне, мои мысли блуждают, и я упускаю какие-то важные сведения, – но, хотя я был убежден (или убедил сам себя), что, покинув этот порт, мы направимся во Фритаун, где я вскоре имел бы счастье увидеть вас и услышать ваш рассказ о только что вылупившихся ястребах-тетеревятниках, теперь я понял, что ошибался, – это совсем не так. Весь этот более или менее умеренный шум, грохот, беспорядок и даже запустение – всего лишь прелюдия к гораздо худшему хаосу в Фуншале, куда, как заявляет капитан Обри, мы непременно должны отправиться, чтобы провести настоящий ремонт для гидрографического плавания в южных широтах и набрать несколько десятков моряков, которые помогут управляться с кораблем во время характерных для тех мест штормов.
Итак, мой любезный друг, я обрываю это совершенно неудовлетворительное письмо в надежде дополнить его более конкретными новостями примерно через неделю, при этом взяв на себя смелость отправить вам этого краба-гермафродита, чей необычный вид, я уверен, оценит ваш внимательный глаз, а в заключение прошу вас принять самые почтительные приветствия от вашего покорного слуги С. Мэтьюрина".
(Конец бесплатного фрагмента. Полную версию в формате электронной книги (EPUB) можно приобрести, написав нам по адресу phantom.radio@yandex.ru. В отличие от текста на канале, электронная книга снабжена оглавлением и подробными комментариями для удобства чтения на любом электронном устройстве.)