За окном маячил рассвет – размытый, влажный, как акварель, по которой провели мокрой кистью. Небо светлело где-то над крышами спальных районов, а тут, во дворе старого дома с лепниной, который когда-то был гордостью квартала, а теперь больше походил на интеллигентного, но слегка потрепанного жизнью старика, еще царила прохладная синева.
Людмила Николаевна Прокофьева, для близких просто Люся, медленно поднималась по знакомым до каждой трещинки ступеням. Ноги гудели, как высоковольтные провода после урагана. Смена в реанимации скорой помощи длилась не восемь, а все двенадцать часов. Два вызова на ДТП, один инсульт, инфаркт и попытка суицида – стандартный набор для пятницы, только в увеличенной дозе.
Люся несла домой запах антисептика, кофе третьей крепости и тихой, профессиональной безысходности, которую научилась запирать где-то глубоко внутри, под замок.
Ключ щелкнул в замке тихо, почти крадучись. В прихожей пахло воском для паркета (его Люся натирала две недели назад, в свой единственный выходной) и... свежей выпечкой? Свекровь, Елена Борисовна, видимо, уже встала. Люся сняла туфли, которые мечтали превратиться в тапочки еще три часа назад, и замерла, прислонившись к прохладной стене. Тишина. Блаженная, звенящая тишина. На три вдоха.
— Люсенька, это ты? — донеслось из гостиной голосом, который Елена Борисовна тренировала для чтения стихов – мелодичным, с легкой, как ей казалось, загадочной хрипотцой, — заходи, милая! У нас тут поэтическое утро!
Люся мысленно вздохнула. Поэтическое. Значит, чай будет в тонких фарфоровых чашечках (которые мыть потом ей), на столе – крошки от французской булки (которые подметать тоже ей), а в воздухе – витать невысказанный упрек, что Люся своим приходом нарушила возвышенный момент.
Она прошла в гостиную. Елена Борисовна, в изысканном шелковом халате цвета увядающей розы, восседала в вольтеровском кресле. Перед ней на журнальном столике лежала раскрытая тетрадь в бархатном переплете (очередной сборник ее бессмертных, по мнению автора, творений), а рядом дымился чайник. Сама она смотрела в окно с видом задумчивого вдохновения.
— Доброе утро, Елена Борисовна, – Люся постаралась вложить в голос всю возможную теплоту, которой у нее после смены оставалось примерно на пол чайной ложки, — что-то пахнет вкусно.
— Ах, Люсенька, доброе! – свекровь обернулась, улыбнулась с легкой снисходительностью человека, чьи мысли витают в эмпиреях, — это Володенька принес свежих круассанов из той милой пекарни на бульваре. Ты же знаешь, он так заботится о нашем утреннем вдохновении. Я вот только что родила строфу… о весеннем ветре, который треплет нежные лепестки сирени и мужские сердца. Очень чувственно, правда?
“Мужские сердца… особенно после круассанов и йоги", – подумала Люся, глядя на крошки на скатерти ручной работы (стирка – ей), — очень образно, Елена Борисовна. А Володя где?
— А Володенька, — свекровь многозначительно понизила голос, — занимается. Руки разминает перед важной репетицией. Шопен. Это же колоссальная нагрузка на пальцы, ты понимаешь? Настоящий инструменталист должен беречь их, как священный дар! — мать Владимира произнесла это с таким пафосом, будто речь шла о перстне Соломона.
Люся кивнула. Она понимала. Она понимала слишком хорошо. “Беречь руки” в лексиконе ее мужа, Владимира Викторовича Прокофьева, пианиста филармонии второго состава, означало: не мыть посуду (разобьет или поцарапает пальцы), не выносить мусор (вдруг заноза или порвется пакет и придется напрягаться), не помогать с тяжелыми сумками (напряжение!), не гладить белье (горячо и тоже напряжение!). Зато нажимать кнопки пульта телевизора, листать страницы модных журналов о стиле или перебирать рубашки в дорогом бутике – это пожалуйста, без малейшего ущерба для “священного дара”.
Его мать, Елена Борисовна, с детства внушила ему, что он – прямой наследник гениальности своего тезки-композитора, и Володя свято в это верил, строя из себя непризнанного гения, слегка страдающего от пошлости быта.
Люся прошла на кухню. Там царил ожидаемый после “поэтического утра” беспорядок: крошки, капли варенья на столе, немытая сковородка из-под яичницы (Володе для белка, конечно). Она автоматически включила чайник для себя – обычный электрический, не фарфоровый раритет – и достала гречку, оставшуюся со вчера.
Из комнаты мужа донеслись звуки гамм. Ровные, отточенные. Люся на мгновение закрыла глаза. Когда-то его игра вызывала у нее трепет. Сейчас она слышала в ней только фон, еще один пункт в списке домашних звуков, наряду с бормотанием свекрови над стихами и шумом воды в трубах. Она села за стол, отодвинув коробку от круассанов. Аромат миндальной начинки смешивался с запахом гречки и ее собственной усталости.
В дверь кухни просунулась голова Владимира. Он был в дорогом шелковом халате (еще один пункт расходов), его темные волосы были слегка влажными после душа. Лицо – свежее, отдохнувшее, с выражением легкой артистической озабоченности.
— Люсь! Ты уже дома? – спросил он, не заходя, — как смена? Ничего критичного?
— Живы все, – ответила Люся, пытаясь размять виски пальцами, — на работе обычный ад. Ты как?
— Напряженно, – вздохнул он, делая вид, что разминает запястье, — этот Шопен… он требует нечеловеческой концентрации. Чувствую, сегодня на репетиции будет прорыв, — супруг переступил порог кухни, грациозно обошел стол и открыл холодильник в поисках минералки, — кстати, Люсь, ты не видела мою новую рубашку? Ту, сиреневую? Я хотел ее надеть сегодня, для настроения. Или, может, лучше голубую? Под цвет моих глаз?
Люся посмотрела на него. Тридцать пять лет. Пианист. Озабочен цветом рубашки для репетиции второго состава. У нее же в реанимации сегодня девочка, лет шестнадцать, после передоза, боролась за каждый вдох…
— Сиреневая в шкафу, на вешалке, – сказала Людмила ровно, — голубая, кажется, в стирке. Я сдавала вчера.
— Ах, вот оно что, – Владимир нахмурился, но не из-за стирки, а из-за несовпадения планов с рубашкой, – надо будет заехать днем в химчистку, возьму еще кое-что. Кстати, насчет денег ты не забыла? Сегодня как раз нужно оплатить взносы к клуб джентльменов.
“Клуб джентльменов”. Дорогущая тусовка для “интеллектуалов и эстетов”, где Владимир играл в бильярд, пил виски и обсуждал с такими же “непризнанными” искусство. За счет Люсиной зарплаты, конечно. Как и его абонементы в спортзал, бассейн и йогу – необходимые, по его словам, для поддержания “формы артиста”.
— Володя, – Люся положила ложку, — у нас в этом месяце коммуналка, кредит за твой рояль, который ты так хотел, а Елена Борисовна вчера опять заказала сто брошюр со своими стихами для какого-то вечера.
— Мама творит! – парировал Владимир, наливая себе минералки, – это же вклад в культуру! А деньги… Люсь, ну ты же знаешь, мои гонорары пока нестабильны. Но скоро будет премьера, концерт! Все окупится. Ну, а клуб — это инвестиции в связи, в будущее! Ты же не хочешь, чтобы твой муж топтался на месте?
— Я хочу, чтобы мой муж помыл хотя бы свою тарелку, — вздохнула Люся, но продолжать спор не захотела. Спорить было бесполезно. Они жили в параллельных вселенных. В ее – кровь, борьба за жизнь, усталость до костей и счет за свет. В их – Шопен, сиреневые рубашки, стихи о страсти и клубы джентльменов.
— Люсенька! – надул губы муж и опустил глаза в пол.
— Ладно. Возьми в моей сумке, в кармашке. Но, пожалуйста, экономнее. Нам нужно подумать о… — она запнулась, – о будущем.
Она хотела сказать “о детях”. Но слово застряло в горле. Дети… Как они могли подумать о детях, когда она тащила на себе весь этот дом – финансово, физически, морально? Когда ее муж был вечным ребенком, а свекровь – инфантильной мечтательницей? Да и забеременеть никак не получалось. Врачи разводили руками: “Стресс, Людмила Николаевна. Хронический стресс. Организм не готов”.
Владимир, уже найдя деньги, ослепительно улыбнулся:
— Ты – золото, Люсь! Я знал, что могу на тебя рассчитывать! Будущее… конечно, конечно! Мы все обсудим. Как-нибудь вечером, — Владимир поцеловал ее в макушку, не замечая, как она напряглась, — мне надо готовиться. Шопен ждет!
Супруг вышел, напевая какую-то арию. Люся осталась одна на кухне. За окном сирень, та самая, о которой писала свекровь, отцветала, сбрасывая последние лепестки. Они падали на крышу старого сарая во дворе, как несостоявшиеся надежды. Тишину нарушали только мерные гаммы из комнаты Володи и приглушенное бормотание Елены Борисовны, сочинявшей, наверное, новый шедевр.
Люся доела остывшую гречку. Ее взгляд упал на стену, где висело старое фото. Свадьба. Она, такая молодая, с сияющими глазами, полными веры в прекрасное будущее. Рядом – Владимир, красивый, утонченный, смотревший куда-то поверх голов с видом избранности. И Елена Борисовна, уже тогда в ореоле поэтической меланхолии. "Фото на память". Память о том, чего не случилось. О той нормальной семье, о которой она мечтала: простой, теплой, с детским смехом и общими заботами, а не с вечными "гениальными" амбициями и поэтическими брошюрами.
Она встала, подошла к окну. Прохладное стекло коснулось лба. Где-то там, за этим домом, за этим двором, была жизнь. Настоящая. Грубая, сложная, но настоящая. А здесь… Здесь был театр абсурда, где она была и режиссером, и бутафором, и единственным зрителем, который понимал, что спектакль давно затянулся. И выход из него никак не находился. Только смены, гречка, гаммы, стихи о сирени и вечное ожидание того, что они, наконец, повзрослеют. Или что у нее хватит сил все это изменить.
Начинался новый день. Такой же, как вчера. И, скорее всего, как завтра. Людмила Николаевна Прокофьева, врач - реаниматолог, спасший за ночь несколько жизней, глубоко вздохнула и пошла мыть сковородку. Потому что руки ее мужа берегли Шопена, а руки свекрови – Музу. А посуда, как и все остальное в этом доме, ждала только Людмилу. Впереди еще два выходных дня, а потом снова в бой.
Людмила Николаевна Прокофьева - 32-летний врач -реаниматолог возглавляла реанимационную бригаду скорой помощи и вместе со своими помощниками - фельдшером Татьяной Алексеевной Гуриной и санитаром - студентом медиком Семеном Кондаковым спасала жизни людей. Душой этой бригады был водитель автомобиля скорой помощи - 55 -летний Федор Иванович Бричкин.
*****
Синий реанимобиль мчался по мокрому асфальту, разрезая утренний туман и потоки машин. Внутри пахло озоном, антисептиком и слегка подгоревшим кофе из термоса. Людмила, откинувшись на сиденье, смотрела в запотевшее окно. За спиной гудел аппарат ИВЛ – их последний пациент, пожилой мужчина с массивным инфарктом, был уже в стабильно тяжелом состоянии, его везли в стационар. Относительное затишье после адреналина.
— Ну что, Люсь, опять твой гений фортепианный чудеса творит? – Фельдшер Татьяна Алексеевна Гущина, женщина с лицом уставшей, но не сломленной валькирии и руками, знающими толк и в капельницах, и в подзатыльниках, протянула Людмиле термос, — выпей, согреешься. Вид у тебя, как после боя с тенью.
Люся взяла термос, обжигая ладони. Татьяна была ей не просто коллегой, а самой близкой подругой. Ей одной Люся могла выговориться без прикрас.
— Тенисто, Тань. Очень тенисто, – вздохнула Люся, — позавчера, понимаешь, прихожу после двойной смены — у нас салон. Свекровь устроила “литературный вечер без повода”. Человек пятнадцать. Чай, бутерброды с красной икрой (где она их взяла?!), крошки по всему ковру… А Володя… – Люся закатила глаза. – Володя весь вечер обсуждал с какой-то дамой в павлиньих перьях "энергетику звука в замкнутых пространствах". Руки, естественно, целы и невредимы. Мыть посуду – ниже достоинства гения.
Из-за руля раздался хрипловатый басок:
— А я тебе говорил, Людмила Николаевна, – это был Федор Иванович Бричкин, водитель, седовласый ветеран скорой, мудрый, как старый дуб, и надежный, как "ГАЗель" под его управлением, — мужик он у тебя… ненастоящий. Пианино – оно, конечно, хорошо, но дом держать надо. Руки бережет? Да я после смены на руках мог бы домой прийти, если б надо! И печку сложить, и картошку почистить. А он… Клубы джентльменские… Пфф!
— Да Вы что, Федор Иваныч! – вклинился молодой голос с заднего сиденья. Семен Кондаков, санитар, студент-медик с вечно голодными глазами и неутомимым энтузиазмом, выглянул из-за аппаратуры, — Владимир Викторович – артист! У них все по-другому! Может, он просто тонкая натура?
Татьяна фыркнула:
— Натура у него тонкая, как слойка, Сеня, да только начинка – воздух. Люсь, серьезно. Ты молодая еще, красивая. Врач, начальник бригады! Силком себя в эту кабалу загоняешь. Разведись! Пока не поздно. Домик у тебя в райцентре есть, говоришь? Махни туда. Отдохнешь. А там и мужик нормальный найдется. Не пианист, так тракторист. Зато свой, хозяйственный. И детей нарожаете!
Людмила горько усмехнулась, отпивая горячий кофе. Домик в Грушкино… Мамин дом. Три года как мамы не стало, а она все никак не соберется туда съездить. То смены, то Володины "гастроли" (которые чаще всего были поездками в соседние области с филармонией второго состава, где он играл в фойе перед концертами), то вечные хлопоты по дому. Дом в Грушкино стоял, как призрак прошлой, более простой жизни, о которой она иногда тосковала.
— Где ж его, нормального-то, Тань? – Люся махнула рукой, — на работе? Так тут все либо женатые, либо вечные холостяки, либо, как Федор Иваныч, – золотые, но дедушки уже. В Грушкино? Да кто там остался-то? Сплошь бабушки да мужики на пенсии. А детей, – голос ее дрогнул, — как рожать в такой обстановке? Между работой, где жизнь и смерть, и домом, где театр абсурда? Свекровь со стихами, муж с сиреневыми рубашками, гаммами и “джентльменскими клубами”. Нет, не судьба, видимо.
— Брось, Люсь! – Татьяна ткнула ее локтем. – Судьбу лбом не прошибешь, ее менять надо! Силком! А то так и помрешь в этом ихнем интеллигентном болоте. С маникюром и в белом халате, но с душой прачки и кошельком спонсора.
Федор Иваныч мудро промолчал, только покачал седой головой. Семен задумался, видимо, представляя себе "интеллигентное болото".
Как только доставили пациента после инфаркта в стационар и решили немного отдохнуть, снова - вызов. Вызов поступил неожиданно, прервав разговор. Адрес: старая хрущевка на окраине. Женщине, 34 года, стало плохо. Со слов соседей – “дышит тяжело, неадекватна”. Федор Иванович включил “мигалку” и нажал на газ.
Квартира встретила их запахом – тяжелым, густым, коктейлем из перегара, немытой посуды, пыли и отчаяния. В крошечной комнате, заваленной тряпьем, пустыми бутылками и какими-то странными, пожелтевшими от времени театральными афишами, на диване лежала женщина. Хозяйку маргинальной квартиры звали Марина Петровна Будкина. Об этом доложила соседка.
Когда-то, судя по афишам с ее именем и фото красивой молодой женщины в концертном платье, она была оперной певицей. Сейчас – изможденное лицо, землистая кожа, прерывистое хриплое дыхание. Алкогольная кома.
Бригада сработала на автомате. Людмила командовала четко, Татьяна ставила капельницу, Семен подавал инструменты, Федор Иваныч готовил каталку. В углу комнаты, на расшатанном табурете, сидела маленькая девочка, лет пяти. Верочка. Большие серые глаза смотрели на происходящее без страха, с каким-то усталым, недетским пониманием. Она не плакала, не мешалась под ногами.
— Мамке опять плохо? – тихо спросила она, когда Людмила, оторвавшись на секунду от пациента, кивнула ей. Девочка вздохнула. – Она вчера много пела. Громко. Потом пила. И плакала. Погубит себя пьянками мамака, а меня в детский дом!
У Людмилы Николаевны сжалось сердце при виде этой маленькой девочки, рассуждающей словно маленькая старушка - совсем по взрослому. Сколько раз эта кроха видела мать в таком состоянии? Людмила Николаевна кивнула Семену:
— Сеня, побудь с Верочкой. Пока не приедет соцслужба. Вызови соседку, которую она знает. Бабу Нюру, кажется, упомянули.
Пока Семен пытался заговорить с девочкой, предлагая конфету из своего НЗ, а Будкину стабилизировали и готовили к транспортировке, Татьяна оглядывала комнату. Ее взгляд скользнул по полкам, заваленным хламом, и остановился на небольшой фоторамке на тумбочке у дивана. Она наклонилась, присмотрелась, потом резко выпрямилась, глаза округлились:
— Люсь! – резко шепнула она, дергая подругу за рукав халата. – Иди сюда! Смотри! Это же… это не твой?..
Людмила, отвлекаясь от записи в карте вызова, подошла. И замерла. Весь шум – хриплое дыхание пациентки, голос Семена, пытавшегося расспросить Верочку о мультиках, гул города за окном – вдруг ушел куда-то в фон. Мир сузился до одной точки. До фотографии в простой пластиковой рамке.
На снимке, сделанном, судя по всему, несколько лет назад, улыбалась Марина Будкина. Моложе, трезвее, но уже с печатью усталости вокруг глаз. А рядом с ней, обняв за плечи, стоял… Владимир. Ее Владимир. Владимир Прокофьев. Улыбающийся, беззаботный, в той самой сиреневой рубашке, которую он так любил. На заднем плане виднелась какая-то провинциальная сцена, кулисы.
В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица. Людмила машинально перевела взгляд на Верочку. Девочка была поразительно похожа на Владимира. Те же темные волосы, разрез глаз, линия бровей.
— Верочка, – голос Людмилы звучал странно отдаленно, будто не ее. – А это… кто на фотографии с мамой?
Девочка посмотрела на фото, потом на Людмилу.
— Папа, – просто сказала она.
— А… а где папа? – Люся с трудом выдавила вопрос. Руки похолодели.
Верочка пожала худенькими плечиками:
— Не знаю. Он приезжал раньше. Песни маме играл. А потом уехал. Мама плакала. Говорила, он нам не нужен. Что он… – девочка сморщила лоб, вспоминая, – "не настоящий артист и ненастоящий мужчина". Больше не приезжал.
В дверь квартиры постучали. Это пришла баба Нюра, соседка, с озабоченным лицом, готовая присмотреть за Верочкой. Татьяна быстро схватила Людмилу под локоть, чувствуя, как та дрожит.
— Люсь, держись, – прошептала она. – Держись. Сейчас не время.
Людмила кивнула, автоматически, как робот. Она помогла погрузить Будкину в реанимобиль, отдала распоряжения Семену остаться с Верочкой до соцработников, подписала какие-то бумаги у бабы Нюры. Все действия – четкие, профессиональные. Но внутри был ледяной ураган. Все, что она знала о своей жизни, о муже, о их браке, рушилось в одно мгновение. "Папа". Пятилетняя дочь. Бывшая певица. Его "гастроли"...
Людмила Николаевна села в реанимобиль рядом с пациенткой. Татьяна села напротив, не спуская с нее тревожного взгляда. Федор Иваныч тронул с места, бросив на Людмилу тяжелый, понимающий взгляд через зеркало заднего вида.
— Людмила Николаевна? – тихо спросил он. – Как скажешь. Молчать будем или...?
Людмила посмотрела на белое, безжизненное лицо Марины Будкиной в кислородной маске. Потом на свои руки – руки реаниматолога, привыкшие бороться за чужие жизни. А теперь ей предстояла борьба за свою. За правду. За то, что останется от ее собственной жизни после этого удара.
— Поехали, Федор Иваныч, – сказала она тихо, но твердо. Голос не дрожал, — поехали в больницу. А потом... потом мне нужно будет кое-куда съездить. В Грушкино. Срочно.
И она снова посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. В них была каменная тяжесть и ледяная решимость. Фотография в хрущевке навсегда врезалась в память. Еще одно "фото на память". Самое страшное. И самое откровенное. Она не станет такого терпеть. Людмила твердо решила поговорить с мужем, выяснить все, а потом… потом она соберет свои вещи и исчезнет из дома Прокофьевых навсегда. Куда? Вернется в Грушки и точка!
Ещё больше историй здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)