Мэри решительно всучила в дрожащие пальцы дочери изящную фарфоровую чашечку с горячим чаем, куда добавила пару щепоток особых травок и плеснула щедрую порцию бренди.
- Пей, - приказала она, присаживаясь напротив встревоженной Эйвери. – Большими глотками, как лекарство.
Девушка кивнула и послушно пила чай, который в силу добавленных ингредиентов мало походил на традиционный напиток англичан, безвозвратно завоевавший и сердца ирландцев. Постепенно дрожь отпускала Эйвери. На лицо вернулся румянец, глаза потеряли лихорадочный блеск. Дыхание тоже выровнялось и, если сперва каждый глоток сопровождался нервным стуком зубов по полупрозрачной фарфоровой стенке, то сейчас Эйвери пила чай даже с удовольствием, смакуя ароматный напиток. Она не смотрела на мать, целиком погруженная в свои мысли, но та не сводила с нее внимательного взгляда, легко считывая то, что девушка еще даже не озвучила. И к чему материнское сердце никогда не будет готово.
- Мама, - пустая чашка аккуратно встала на широкий дубовый стол, заставленный мешочками с ароматными травами и баночками с вялеными овощами, - сегодня… на скале разбилась яхта. Лидер гонки. На борту были женщина и мужчина. Женщина сразу ушла на дно, а капитан долго пытался ее спасти, а потом течение затянуло его под скалу. Он бы ни за что сам не выбрался. Я почувствовала, как она умирает. И в это мгновение весь мир перестал для меня существовать. Понимаешь? Не знаю, откуда, что взялось, но я прыгнула за ним и вытащила на скалу. А потом… вдохнула в него жизнь. Это как-то само собой вышло… я знала, что делать, и где его раны. Они затягивались прямо на глазах, но я не все успела… почувствовала приближение людей и убежала.
- Они тебя видели? – пальцы Мэри так крепко сжали чашку, что лишь каким-то чудом она не треснула.
- Нет, - светловолосая голова качнулась. – Нет. Я убежала прежде, чем они смогли хоть что-то разглядеть сквозь поднявшийся туман.
- Ты уверена?
- Полностью. Мама, - Эйвери вскинула на мать чистые, как весеннее небо, глаза, - как такое возможно? Почему я почувствовала, что без него нет жизни? Как будто внутри прорвалась плотина и разом меня накрыла. Какие-то смутные воспоминания. Лица. Голоса. И все безмерно родные. Разве можно позабыть родных? А эти способности… Откуда они у меня? Ведь руки были сами по себе. Мама, мне страшно! Я ничего не понимаю…
- Тише, дочка, - через стол Мэри протянула руку и с нежностью заправила за ухо Эйвери длинную льняную прядь. – Я понимаю все.
*********
Отыскать в Корке больницу Бессборо не составляло труда. Мрачное заведение, окруженное высоким забором с набитыми по верхнему краю осколками стекла, стояло на отшибе. На самом деле больницей его величали только для приезжих. Местные знали, что это учреждение – самое страшное место для любого, кто остался без крова и заботы близких, будь ты младенцем или джентльменом весьма преклонных лет. В Бессборо принимали всех. Вот только далеко не все могли выбраться отсюда. Чаще всего для бедолаг, лишенных денег и возможностей, предполагался только один выход из Бессборо – завернутыми в относительно чистую, свитую характерным образом тряпицу и сброшенными в специальную яму где-то на заднем дворе. Потери здесь не считали, а они были настолько внушительными, что даже местные давно перестали задумываться о судьбах прибывших сюда.
Все это Мэри выяснила буквально за несколько часов, безошибочным чутьем выбрав себе в собеседницы словоохотливую торговку луком. Похвалив товар и отвесив пару комплиментов самой женщине, она уже вознеслась в ее глазах до лучших покупательниц сезона. А найдя время на пустую болтовню, и вовсе превратилась в «самую достойную даму этого унылого городка», как выразилась сама Марта, поправляя не первой свежести фартук, перерезающий пополам ее весьма дородную фигуру.
- Дак, вот мы с моим муженьком порой туда овощи свозим. Чего пропадать-то добру? Монашки, знай свое дело, хорошего ничего не купят для сироток, да других своих приживальцев, - Марта пребывала в полной уверенности, что делает богоугодное дело, и даже не заметила, как потемнели глаза собеседницы.
- А детишек там много?
- Когда как. Мрут они почище мух по осени, - хмыкнула женщина, подперев бока по-мужски крупными руками. – Немногие приживаются, да и тех, когда тиф, когда холера одолевает. А ежели справились и выжили, то тогда их на работы отдают. Лет с пяти прямо и могут.
- В работные дома? – стараясь не выдать себя, спросила Мэри.
- Куда там! В работных домах у них еще шансы есть, но туда монашки сирот не определяют. Они их богатеям разным продают в услужение, а как там и что, никто не знает. Порой одни и те же богатеи сюда наведываются. Что стало с уже отданными им в услужение, нам хоть и, жуть как, интересно, но спрашивать никто не станет. А то боюсь, и сами затеряемся.
- Печальная история, - Мэри пониже опустила голову, что торговка расценила как проявление сентиментальности и похлопала свою новую подругу по плечу.
– Видать, тяжелая у тебя была судьба, коли жалеешь несчастных. А хочешь мы тебя завтра по утру с собой возьмем? Как раз овощи повезем. Мой муж монашкам иногда по плотницкому делу помогает, а я на кухне. Вот и ты дело доброе сделаешь.
- Марта, я буду очень признательна!
Мэри пожала сухие шершавые руки торговки, которая от такой неожиданной нежности зарделась, словно юная дева.
- Да, что уж там… Приходи на это место завтра к рассвету. С первыми лучами и выдвинемся.
Дважды повторять Мэри не пришлось. Наскоро распрощавшись с новой знакомой, она поспешила в тесную квартирку, арендованную за сущие гроши. Достойных домов или пансионов в Корке не нашлось, поэтому девушка выбрала весьма спорное во всех смыслах этого слова жилье – социальный дом, построенный на месте старинного кладбища. Комната, за которую она заплатила, напоминала, скорее, кладовку. Грязную, темную и совершенно неуютную. С малюсеньким окном, едва пропускающим внутрь солнечный свет из-за толстого слоя чего-то жирного и черного, стекавшего по нему. Единственным достоинством убогой комнатенки была ее близость к Бессборо. Достаточно было всего лишь пересечь пустырь, чтобы оказаться у проржавевших скрипучих ворот, увенчанных острыми осколками стекла. Уже одно этого позволяло мириться и с вековой грязью, и с соседями за стенкой, попадаться на глаза которым любая благопристойная девушка бы поостереглась. Привлекать к себе лишнее внимание Мэри не хотела, поэтому, вернувшись с рынка, заперлась и сидела тихо до самого рассвета.
Едва непроглядная мгла сменилась темно-серым плотным предвестием скорого наступления дня, она нацепила простое шерстяное платье, подвязала волосы платком на деревенский манер и бросила в неприметную сумку несколько свертков, определить назначение содержимого которых не смогли бы с ходу даже опытные маги и знахарки.
- Вот и ладно, - внимательно оглядев, приветствовала ее Марта. – Мой Шон.
Крепкий рыжеволосый мужчина с суровым лицом и коротко стриженной бородой кивнул Мэри, скользнув по ней совершенно равнодушным взглядом. Было видно, что он уже предупрежден женой о попутчице, а вызнать большее в его планы не входило.
- Ну, - бросил он жене, взобравшись на повозку, заваленную мешками с овощами.
Некоторые из них были откровенной гнилью с характерным приторным запахом, выдержать который длительное время могли только натренированные носы. К ним относились внушительные по своим размерам носы Марты и Шона, никак не реагирующие над сочащийся неприятный запах, но вовсе не изящный носик Мэри.
- Запрыгивай, - скомандовала торговка и неожиданно ловко плюхнулась на телегу.
Та заскрипела, накренилась, норовя перевернуться, но усевшаяся с другой стороны Мэри слегка поправила дела. Убедившись, что обе женщины на местах, Шон подстегнул лошадку и она поплелась вперед. Ехать было недолго, но Марта, казалась, намеревалась выжать из этого пути максимальное удовольствие. Она засыпала немного рассеянную Мэри местными сплетнями, нисколько не переживая, что та неопределенно мычала в ответ и периодически кивала на ту или иную фразу. Лишь когда впереди в предрассветной дымке показались громоздкие ворота, она оживилась.
- Стой ты, - гаркнул Шон и спрыгнул у самых ворот.
Он подошел почти вплотную и, протянув сквозь прутья волосатую руку, что-то подвинул. Ворота со скрипом поддались и вскоре повозка уже въезжала на унылый двор, заросший бурьяном и репейником. Мэри старалась не крутить головой, но запоминала каждый отрезок пути. Бодро трусящая лошадка обогнула главный вход, завернула за угол и сама по себе остановилась возле неприметной боковой дверцы.
- Приехали, - зачем-то объявил Шон и принялся стаскивать мешки, складируя их на земле.
- Он сам все потащит? – шепнула Мэри, удивленно поглядывая на то, как легко мужчина управлялся с грузом.
- Шон-то? – оглянулась на супруга Марта. – Он может, но обычно ему выделяют пару доходяг в помощь. Чего встала столбом? Сама же хотела помочь? Пойдем.
Она уверенно толкнула низенькую дверцу, оказавшуюся незапертой, и потянула за собой немного оробевшую спутницу. В нос сразу ударил затхлый запах подвала. В сочетании с окружающей темнотой он усиливал жуткое впечатление, но Марта, казалось, ничего не замечала. Она шла вперед, не выпуская руки Мэри, пока они не оказались на небольшой площадке, от которой в три стороны отходили коридоры.
- Вон там, - махнула рукой женщина, - проводятся службы. Сейчас практически все монашки там. Туда уходят комнаты стариков, а самое дальнее крыло отведено сироткам. Кухня внизу.
Марта толкнула дверцу, которую сразу и не заприметишь, так она сливалась с грязно-серыми стенами. Согнувшись почти пополам, чтобы протиснуться в узкий проем, она обернулась:
- Со мной пойдешь?
- Нет, я огляжусь покамест. Может к сироткам загляну.
- Это дело достойное, - одобрила торговка. – Там вечно рук не хватает. Кто болезный, а кто и при смерти уже. Может облегчишь чью-то судьбу.
От последних слов, произнесенных с абсолютным равнодушием, Мэри пробрала дрожь. Крадучись, она двинулась по указанному коридору, удивляясь царящей здесь тишине. Даже в их с сестрой отчем доме в былые годы от гомона двух девчонок спасенья не было, а здесь, казалось, гасло все живое. Все двери были плотно прикрыты, но Мэри и не тянуло заглянуть в них. Ее внимание привлекли голоса, раздающиеся откуда-то сверху.
- А куда ты денешься? Отсюда не убежишь! – тонкий голосок, наполненный отчаянием, звучал глухо и как-то по-стариковски, хотя принадлежал, Мэри была в этом совершенно уверена, ребенку.
- Я не поеду! – второй голос – громкий, со звенящим в нем гневом заставил ее вздрогнуть и застыть на месте, обратившись в слух. – Не поеду и все тут!
- Так тебя на днях выбрали. Сестры выдерут, если чего выкинешь. А то и еще хуже в подвале с крысами запрут. Говорили, что Седрика там 3 дня держали, вот крысы ему лицо и поели. Раньше-то он нормальный был, а теперь тогось, тронулся – под себя ходит и орет ночами.
- Не поеду, - повторил дрожащий голосок. – Ты знаешь, что там происходит?
- Нет и никто не знает, - «стариковский» голос стал еще глуше и Мэри применила все свои способности, чтобы хоть что-то расслышать. – Разное говорят, но ни один оттуда не вернулся. Дурное что-то. Помнишь, когда увозили Ризли? Все думали, что она через пару годков нас навестит. А сгинула она. Монашки шептались об этом, я сама слышала.
- Знаю, - буркнула маленькая собеседница. – Она ко мне являлась. Злая. Ругалась и грозилась утянуть с собой.
От услышанного волосы на голове Мэри зашевелились. Она дернулась и не заметила попавший под ноги камешек. С противным хрустом он раскрошился под ее башмачком и голоса мгновенно затихли. Боясь того, что вспугнула их и дети затаятся, Мэри запрокинула голову, пытаясь определить место, из которого доносились звуки. Методично она ощупывала взглядом дощатый потолок, затянутый паутиной, и вдруг наткнулась на сверкнувшие в щели между рассохшимися досками ярко-голубые глазенки.
Для желающих поддержать канал и автора:
Номер карты Сбербанка: 2202 2081 3797 2650