Семидесятые годы прошлого века были временем особой романтики для тех, кого манила глушь, неизведанные дали и тайны, скрытые в недрах земли.
Мой отец, Пётр Алексеевич, тогда молодой, полный сил и азарта парень, был участником геологических экспедиций, бороздивших бескрайние просторы северо-запада Амурской области и южной Якутии. Они искали всё, что могла подарить земля-матушка: от олова и вольфрама до, как он намёками рассказывал, «того, что даёт разрушительную энергию при взрыве». Работа была секретной, опасной, но невероятно интересной.
Сезон выдался на редкость удачным. Экспедиция, базировавшаяся в низовьях реки Олёкмы, почти выполнила план. Палаточный лагерь, раскинувшийся на редкой среди лиственничной тайги поляне, напоминал улей перед грозой.
Все суетились, упаковывали образцы пород, сворачивали оборудование, готовились к эвакуации. В воздухе уже чувствовалось дыхание близкой северной осени. По ночам лужицы схватывались тонким, хрустальным ледком, а от дыхания поднимался густой пар.
Начальник экспедиции, Андрей Васильевич Семёнов, человек с лицом, обветренным дочерна и вечно сосредоточенным, уже отправил основные ящики с пробами на попутном грузовике в ближайший посёлок. Откуда их должны были забрать вертолётом.
Казалось, можно было и сворачиваться. Но Андрей Васильевич был из тех, кого называют «азартными геологами». Три сезона он отрабатывал этот район, знал его, как свои пять пальтов, но на карте оставалось несколько «белых пятен» — маленьких, безымянных речек, стекавших с большого плато на севере. И эти пятна не давали ему покоя.
Вечером он вызвал к себе в палатку моего отца и его напарника, Виктора.
«Садитесь, — указал он на ящики из-под снаряжения. — Вот смотрите». Он разложил на столе большую, истрёпанную на сгибах карту. «Основная работа сделана. Но тут… видите?» Его палец, грубый, с обломанными ногтями, ткнул в несколько тонких синих ниточек, расходившихся веером с одного из хребтов. «Этот район мы не отработали. Геофизики дают аномалию. Рискнул бы сходить, взять пробы. Как думаете?»
Отец и Виктор переглянулись. Идея была заманчивой, но время поджимало.
«Андрей Васильевич, — осторожно начал Виктор. — До этих речек идти минимум пять дней. Обратно — столько же. Это две недели. А там уже конец сентября… Морозы, снег…»
«Знаю, — отрезал начальник. — Рискнём?! Не в таких же холодах работали! Зато если что-то найдём — весь сезон будет оправдан с лихвой. Решаю — идём! Петров, ты со мной. Виктор, останешься за старшего по лагерю, будешь на связи».
Решение было принято. На следующий день началась подготовка. Нужно было найти проводников. Андрей Васильевич знал, что без местных жителей в такой глуши делать нечего. Он отправился в ближайший стойбищный посёлок, где жили эвены — коренные охотники и оленеводы.
Через пару часов он вернулся с двумя мужчинами. Это были Коля и Миша. Коля — постарше, лет пятидесяти, с узкими, хитрыми глазами и лицом, испещрённым морщинами. Миша — помоложе, лет тридцати, молчаливый и спокойный. Оба были невысокого роста, коренастые, одетые в поношенные меховые куртки и унты.
Андрей Васильевич разложил перед ними карту.
«Вот, смотрите, — ткнул он пальцем в нужный район. — Нужно сюда. Бывали?»
Коля долго молча смотрел на карту, водя над ней своим тёмным, потрескавшимся пальцем, не касаясь бумаги. Потом поднял глаза на начальника.
«Сам, однако, не был, — медленно проговорил он. — Но там был мой дед. Он рассказывал».
Андрей Васильевич скептически хмыкнул.
«Как же ты найдёшь это место, если сам там не был? По рассказам?»
Коля посмотрел на него с лёгким удивлением, будто вопрос был глупым.
«Так дед был… — пожал он плечами. — Дорогу знаю».
На том и порешили. Через два дня маленький отряд двинулся в путь. Их было четверо: Андрей Васильевич, мой отец и два проводника-эвена. С ними шли две лошади, навьюченные инструментом, палаткой, небольшой буржуйкой, спальниками и продуктами, и несколько оленей Коли и Миши.
Первый день пути был почти курортным. Стояла золотая осень. Лиственницы стояли в багрянце, воздух был прозрачным и звонким. Но с каждым днём становилось всё холоднее. Ночью температура падала ниже нуля.
Отец рассказывал, как они устраивали ночёвки. Ставили палатку, натягивали тент, внутри устанавливали буржуйку и нагоняли жар. Но к утрам, несмотря на все усилия, в палатке стоял леденящий холод, а спальники покрывались изнутри инеем от дыхания.
Эвены же спали совсем иначе. Они не признавали палаток. Разводили большой костёр, и каждый ложился у огня, завернувшись в меховые одеяла, прямо на землю, подложив под себя лишь ветки хвойника.
Как-то раз отец проснулся среди ночи от холода. Решил выйти, подбросить дров в костёр проводников. Он вышел из палатки. Костер уже почти догорел, лишь угли тлели в темноте, отбрасывая багровые отсветы на спящие фигуры.
Он подошёл ближе и замер от изумления. Миша лежал на боку, его меховая куртка задралась, обнажив спину. И на этой голой, тёмной коже лежал, не тая, лёгкий узор изморози. Словно трава, посеребрённая первым утренним инеем. Отец, испугавшись, что человек замёрз насмерть, осторожно растолкал его за плечо.
«Миша! Эй, Миша!»
Эвен нехотя открыл глаза, посмотрел на отца спокойным, ясным взглядом, в котором не было и намёка на испуг или болезнь.
«Что?» — просто спросил он.
«Да ты… ты замёрз! На тебе иней!» — воскликнул отец.
Миша потянулся, зевнул и провёл рукой по спине. Иней осыпался.
«Ничего, — пробормотал он. — Нормально. Спим так всегда».
Отец вернулся в палатку, не в силах понять такое отношение к холоду. Для этих людей, выросших в тайге, такие условия были естественной средой обитания.
Путь их измерялся не километрами, а «чайными остановками». «Сегодня три раза чай пили», — говорил Коля, и это означало, что прошли они прилично. Они шли через бесконечные мари — заболоченные лиственничные редколесья, где ноги увязали по колено в коричневой жиже, переходили вброд ледяные речки, взбирались на каменистые сопки.
На пятый день пейзаж начал меняться. Редколесье сменилось густой, нетронутой тайгой. Они шли молча, уставшие, сосредоточенные на пути. Андрей Васильевич то и дело сверялся с картой и компасом, покачивая головой — он уже плохо понимал, где они находятся.
Вдруг Коля, шедший впереди, резко остановился. Он поднял руку, заставляя всех замереть. Он долго стоял неподвижно, вглядываясь в чащу, поворачивая голову, словно прислушиваясь не только к звукам, но и к самому воздуху, к запахам.
Потом он медленно сошёл с тропы, подошёл к опушке леса, за которой открывалась широкая, поросшая багульником и мхом марь, и снова замер. Он снял шапку, почесал затылок и, наконец, обернулся к геологам.
«Здесь, однако… — коротко бросил он и ткнул пальцем куда-то в пространство перед собой. — То самое место».
Андрей Васильевич и отец переглянулись в полном недоумении. Они стояли посреди абсолютно незнакомой, однообразной местности. Никаких ориентиров. Только бесконечная тайга, марь и гряда сопок на горизонте.
«Как здесь? — не удержался отец. — Коля, ты уверен? Мы же по карте… тут ещё километров пять идти должно!»
Коля посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
«Карта — она бумажная. А тут… — он широко взмахнул рукой, очерчивая вокруг себя весь мир. — Тут всё по-другому. Дед рассказывал: большая лиственница с обломанной верхушкой, а от неё — вон к той просеке, что меж кедров, и до ручья. А ручей этот в ту речку и впадает. Вот она, — он снова ткнул пальцем в ничем не примечательную чащу. — Здесь».
Они разбили лагерь. И действительно, пройдя метров двести в указанном Колей направлении, они вышли на берег небольшой, но быстрой речки, именно той, что была обозначена на карте. Андрей Васильевич, поражённый, только качал головой.
«Невероятно… По рассказам деда… Это же надо так знать тайгу!»
Они отработали там два дня, взяли пробы, заложили шурфы. Пробы, кстати, потом показали очень интересные результаты. Но это была уже другая история.
Вечером у костра отец спросил у Коли:
«Коля, как ты это делаешь? Как можешь найти место, где никогда не был?»
Коля помолчал, раскуривая свою короткую трубку.
«Для вас тайга — она чужая. Страшная. Для меня — дом. — Он помолчал ещё. — Река — как улица. Сопка — как дом. Распадок — как переулок. Вы в городе как? Знаете, где какой дом стоит? И я знаю. Дед научил. Он всё рассказывал. Где олень пройдёт, где птица гнездо совьёт, где ягель растёт… Всё помню».
Отец рассказывал, что в тот вечер он по-новому взглянул на этих молчаливых, скромных людей. Их знания, передававшиеся из поколения в поколение, их невероятная связь с природой, их умение читать тайгу, как открытую книгу, вызывали не просто уважение — благоговение.
Они вернулись в лагерь вовремя, до первых серьёзных снегов. Экспедиция завершилась успешно.
Но главным её итогом для моего отца стало не то, что они нашли в недрах земли. А то, что они общались удивительными с людьми. Людьми, для которых тайга была не враждебной стихией, а родным домом.
Эта история всегда заканчивалась на светлой ноте — ноте глубокого человеческого уважения к иному образу жизни и мудрости, которая не пишется в учебниках, а передаётся через поколения тихими голосами у костра в бескрайней северной глуши.