Ольга остановилась на пороге кухни и не верила своим глазам. Просто не могла поверить, что ее идеальное утро так стремительно рушится. Всего минуту назад она шла по коридору с улыбкой, предвкушая, как сделает сюрприз — поможет маме мужа с пирогом к семейному обеду. Воскресенье. Обязательная программа месяца.
Она зашла тихо, услышала радостный шепот с кухни. Шестилетний Елисей, ее солнечный мальчик, тараторил без остановки:
— Бабуля, а папа говорит, у тебя самые вкусные… эти… как их… сырнички в мире! Правда? А мы с мамой вчера…
Ольга улыбнулась, приоткрыла дверь. И застыла.
Ее сын стоял на табуретке у стола, сжимая в руках еще теплый, душистый пирог с вишней. Его пальчики уже были измазаны липким темным сиропом. А напротив, в своей королевской позе, восседала ее свекровь, Валентина Викторовна. Она держала его за запястье. Нежно. И твердо.
— Нет, милый, — ее голос был сладким и тягучим, как этот сироп. — Так нельзя. Сначала пирог должен попробовать старший. Это уважение. Это правило. Сначала — я. Потом — мама. Потом — ты. Понял?
Мальчик смущенно кивнул, почтительно выпуская лакомство из рук. Валентина Викторовна удовлетворенно улыбнулась, взяла нож. И в этот момент увидела в проеме Ольгу. Улыбка не исчезла. Она просто стала… тверже. Холоднее. Вызовом.
— Оленька! А мы тут с мужчиной нашим беседуем о традициях, пока ты, видимо, опаздываешь.
Ольга сделала шаг вперед. Воздух на кухне стал густым и тяжелым, будто наполненным ожиданием грозы. Ей стало трудно дышать.
— Я все слышала, — сказала она тихо. Голос не слушался, предательски дрожал от гнева.
— Прекрасно! — свекровь широко улыбнулась. — Значит, не придется объяснять. Малыш просто забыл о субординации. Я его просвещаю.
— Он забыл, что он голодный ребенок? — Ольга подошла к сыну, спустила его с табуретки, прижала к себе. Его щека была испачкана вишней. — Он хотел есть. Он видел пирог. Какая, к черту, субординация?
— Ольга! — голос свекрови зазвенел, как лезвие ножа о край керамической тарелки. — При ребенке не выражайся. И не надо его приучать к хамству. Я старше. Я готовила. Я решаю, кто и когда будет пробовать. Это мой дом.
— Твой? — Ольга окинула взглядом эту кухню. Свою кухню. Свои кастрюли. Свои занавески. — Ты тут гость, Валентина Викторовна. Как бы тебе ни хотелось обратного.
Свекровь медленно положила нож на стол. Полный презрения театральный жест.
— Я здесь хозяйка ровно настолько, насколько позволяют мне моральные устои этой семьи. Которые, я вижу, стремительно летят в тартарары. Мой сын…
— Твой сын — мой муж! — выдохнула Ольга. — И это наш с ним ребенок! И в нашем доме он имеет право на кусок пирога, когда захочет! Без твоих идиотских иерархий!
Тишина повисла густым, липким клейстером. Даже Елисей притих, чувствуя незнакомый, стальной тон матери. Валентина Викторовна побледнела. Ее глаза сузились до щелочек.
— Вон, — прошипела она. Негромко. Но так, что по спине Ольги пробежал холодок. — Вон с моей кухни. Оба. Пока не научитесь себя вести. Пока не попросите прощения.
— Что? — Ольга рассмеялась. Коротким, истеричным, не своим смехом.
— Ты не ослышалась. Я сказала — вон. Малыш — в свою комнату. А ты – отойди и остынь. Вы оба меня оскорбили. Я не позволю с собой так разговаривать. И уж тем более — смотреть голодными глазами на мой пирог. Сначала я поем. Потом, если соизволю, — вы.
Ольга посмотрела на сына. На его большие, испуганные глаза. На его испачканные сладостью пальцы, которые он теперь вытирал о футболку. Она посмотрела на пирог. На свою свекровь. На всю эту абсурдную, удушающую картину.
И что-то внутри нее… сместилось. Ярость ушла, испарилась. Осталась только легкая, почти невесомая пустота. И абсолютная, кристальная ясность.
Ольга взяла сына за руку. Подвела к столу. Спокойно, взяла самый большой кусок пирога, с горкой вишни, с хрустящей корочкой, и протянула ему.
— На, солнышко, кушай.
Мальчик растерянно смотрел то на мать, то на бабушку. Валентина Викторовна ахнула, будто ее ударили в грудь.
— Ольга! Как ты смеешь?! Я запрещаю!
Ольга не посмотрела на нее. Она смотрела только на сына.
— Ешь. Это твой дом. Ты здесь главный. Так же, как и я.
Потом она медленно обернулась. Подошла к плите, взяла прихватку-варежку. Открыла дверцу духовки. Достала противень. На нем румянился второй пирог. Яблочный.
Она посмотрела на свекровь. Прямо в глаза. И улыбнулась. Той же холодной, театральной улыбкой.
— Знаешь, что, Валентина Викторовна?
Она сделала небольшую, эффектную паузу, наслаждаясь тишиной.
— Ты права.
Свекровь выпрямилась в ожидании победы. Мол, вот, одумалась.
Ольга подняла противень с пирогом. Держала его на уровне груди. Как щит.
— Сначала поест хозяйка.
Она развернулась.
И ровным, уверенным движением выбросила горячий, душистый яблочный пирог прямиком в мусорное ведро. Раздался глухой, жирный хлопок. Пар поднялся к потолку.
Наступила мертвая тишина. Разбиваемая только чавканьем мальчика, с упоением уплетающего свой кусок.
— Все, — тихо сказала Ольга, снимая варежку. — Аппетит пропал. Обед отменяется. Валентина Викторовна, тебя ждет такси. Я уже вызвала.
Она больше не смотрела на свекровь. Она смотрела в широко раскрытые, восторженные глаза своего сына. И впервые за долгие годы чувствовала себя не невесткой. Не женой. Не должницей.
Она чувствовала себя хозяйкой. Наконец-то.
***
А вы когда-нибудь выбрасывали "правила", чтобы защитить свой мир? Поделитесь своими историями в комментариях.
Хотите читать мои новые рассказы раньше всех?
Подписывайтесь на Telegram-канал, где анонсы появляются в первую очередь.
Спасибо за ваши 👍🏻 и поддержку!