Утро начиналось как обычно – с суеты и внутренней паники. Я влетела в кухню, на ходу поправляя сбившийся ремешок часов. Стрелки безжалостно показывали без десяти девять, а до офиса надо было еще добежать. В голове прокручивался список дел на день: сдать отчет Ксении Петровне, не забыть позвонить по поводу квитанции за электричество, забежать после работы в аптеку. Жизнь, расписанная по минутам, похожая на бег по кругу.
«Опять не выспалась», – подумала я, наливая в стакан кефир. Он оказался протухшим, с неприятным кислым запахом. С отвращением выплеснула жидкость в раковину. Есть все равно было некогда. Схватив со стола сумку и на ходу натягивая пальто, я выскочила из подъезда.
Воздух был прохладным, по-осеннему свежим, но мне было не до него. Я почти бежала по знакомой дороге, лавируя между спешащими прохожими. В голове стучала одна и та же мысль: «Только бы успеть, только бы не опоздать». Опоздание грозило выговором от Ксении Петровны, а ее укоризненный, шипящий голос я слышала во сне.
Маршрут был отработан до автоматизма: два квартала прямо, затем поворот направо, мимо небольшого сквера с пожелтевшими липами, и вот он, стеклянный бизнес-центр. Но сегодня что-то пошло не так. На привычном пути, прямо у серого пятиэтажного дома, стояли те самые уличные бачки с бытовыми отходами, мимо которых я пробегала каждый день, не замечая их. И у них кто-то был.
Фигура человека замерла у зеленого, переполненного контейнера. Он что-то искал, низко наклонившись над ним. Я замедлила шаг, всего на секунду. Мозг, заточенный под бег, зафиксировал картинку: потертая, грязная куртка темного цвета, штаны, заправленные в рваные кирзовые сапоги, руки в застарелых, въевшихся пятнах грязи.
Что-то щемящее и холодное кольнуло под сердцем. Это было не просто любопытство или брезгливость. Это было острое, почти физическое сознание пропасти. Его грязная одежда, его сгорбленная спина, его одинокость у этого мусорного бака – это был не просто образ его жизни. Это был безмолвный укор нам всем, спешащим, чистым, умытым, старающимся не замечать, отворачивающимся. Мы строили стены из своих дел и забот, лишь бы не видеть того, что происходит по ту сторону.
Я уже было собралась бежать дальше, подгоняемая страхом опоздания, но тут картина происходящего видоизменилась. Человек выпрямился. В его руке был какой-то бумажный сверток, обрывок газеты. Он быстро, почти животным движением, развернул его. Я замерла. Он не просто нашел что-то. Он поднес это ко рту и откусил. Грязной рукой. Не глядя. Потом прожевал, смотря в пустоту перед собой, и откусил еще раз.
В мире как будто выключили звук. Я не слышала больше ни гудков машин, ни смеха детей из сквера, ни своего собственного учащенного дыхания. Я видела только его: человека, жующего то, что было выброшено другими людьми как ненужный хлам. Это было так просто и так ужасно, что мозг отказывался верить.
Ноги мои стали ватными. Если бы можно было опоздать без последствий, я бы остановилась. Подошла бы. Спросила бы. Может, отдала бы свои деньги. Но я помнила строгое лицо Ксении Петровны, ее тонкие, поджатые губы. Я представила ее слова: «Лидия, личные проблемы должны оставаться за дверью офиса. Дисциплина – основа эффективности». И я не остановилась. Я сделала шаг, потом другой, и пошла дальше, оставив его за спиной.
Но картинка не уходила. Она врезалась в сетчатку глаз: его спокойствие, его отрешенность. Он не выглядел несчастным или униженным. Он был просто погружен в свой мир. В мир, где есть одна простая цель – найти еду. И он нашел то, что нашел, там, где нашел, и просто ел, потому что был голоден. Без мыслей о микробах, о приличиях, о будущем. Только здесь и сейчас. Голод и его утоление.
Я добежала до работы чудом, буквально в последнюю секунду, проскочив в лифт с безразличным охранником. В офисе пахло свежим кофе и лазерной печатью. Все были на местах, деловитые и целеустремленные.
— Лида, ты как раз вовремя, — встретила меня коллега Маша из соседнего отдела. — Ксения Петровна уже спрашивала тебя. Говорит, с отчетом что-то не то.
— Я знаю, я знаю, — пробормотала я, сбрасывая пальто на спинку стула. — Сейчас разберусь.
Но сесть за компьютер не получалось. Руки дрожали. Перед глазами стоял он. И тот самый кусок.
— Лид, с тобой все в порядке? — Маша наклонилась ко мне, понизив голос. — Ты вся белая. Как будто привидение увидела.
Я посмотрела на нее. На ее аккуратный маникюр, на белую блузку, на умные, полные участия глаза.
— Да так, — выдохнула я. — По дороге… одного человека видела. У мусорных баков. Он там… копался.
Маша поморщилась, выразительно содрогнувшись.
— Фу, противно. Эти бомжи… Вечно они тут шляются. Надо будет в управляющую компанию позвонить, пусть разгоняют. Антисанитария.
Она сказала это с такой легкостью. «Разгоняют». Словно речь шла о стае голубей, а не о человеке.
— Он ел, — вдруг выпалила я, сама не зная зачем. — Он нашел что-то в мусоре и съел.
Маша на секунду замолчала, ее лицо выразило искреннее отвращение.
— Бррр. Ну вот. Еще и заболеет чем-нибудь, а потом по улицам ходить будет. У меня вообще сердце кровью обливается, когда я их вижу. Социальное явление, конечно, но такое неприятное. Надо же так опуститься.
Социальное явление. Нравственное? Вопрос, который пронесся у меня в голове у баков, снова вернулся ко мне. Человек без определенного места жительства. Бомж. Слово-клеймо. Слово-приговор. Внешний вид: грязный, дурно пахнущий. Взгляд: отстраненный, устремленный куда-то внутрь себя, в свои беды, в свое горе, в свою боль, у каждого разную, но одинаково приведшую к этому краю, к этому зеленому баку.
Я попыталась сосредоточиться на отчете, но цифры плясали перед глазами, сливаясь в пятна. В голове звучал голос Маши: «Надо же так опуститься». А он опустился? Или его опустили? Обстоятельства? Родственники, отвернувшиеся в трудную минуту? Государство? Или мы все?
В обеденный перерыв я не пошла с коллегами в столовую. Мне не хотелось есть. Я вышла на улицу и села на лавочку в том самом сквере. Солнце уже пригревало по-летнему, но внутри у меня было холодно. Я смотрела на играющих детей, на мам с колясками, на парочки, держащиеся за руки. Казалось, я смотрю на все это сквозь толстое стекло. Я была среди них, но не с ними.
И вдруг, словно молния, меня осенило. Мысль была настолько простой и настолько страшной, что я даже перестала дышать.
А чем я отличаюсь от него?
Я тоже роюсь в помойке. Только не в уличной. Я выхожу в этот сквер, сажусь на траву и жадно, по-собачьи, внюхиваюсь в чужие жизни. Вот мама смеется над шалостями своего ребенка – и я ловлю краем уха ее смех, пытаясь вобрать в себя крупицу ее радости, ее материнского счастья. Вот влюбленные целуются на скамейке – и я смотрю на них, голодными глазами, пытаясь согреть свою одинокую душу теплом их чувств. Я ищу эмоции, выброшенные кем-то за ненадобностью, как тот человек искал выброшенную еду.
Я – бомж. Душевный бомж.
Я захожу в церковь, не потому что глубокая верующая, а потому что ищу там слова утешения и капли спокойствия для своей незаживающей раны. Я бегаю на работу, погружаясь в суету дедлайнов и планов, лишь бы отвлечь себя от внутренней пустоты. Я пишу длинные письма старым подругам, хожу в театры, читаю книги – все это способы найти хоть какую-то «пищу» для своей бездомной, вечно голодной души.
Разница лишь в том, что мой способ поиска выглядит более цивилизованно и социально одобряемо. Он ищет в мусорном баке, а я – в чужих улыбках, в тишине храма, в строках книг, в шуме офиса. Но суть одна: мы оба ищем вовне то, что должны были бы находить внутри или в нормальных, здоровых отношениях с другими людьми.
Я тоже отрешенно запихиваю в рот найденные крохи положительных эмоций, чувствуя, что живу в каком-то ином, параллельном мире. В мир нормальных людей я лишь иногда заглядываю. И иногда, самые чуткие из них, наверное, интуитивно ощущают мою боль, мою неприкаянность, и так же стремительно отшатываются, как моя коллега Маша отшатнулась от того человека у баков. Не со зла. Просто инстинктивно, оберегая свой целостный и правильный мир от чужой беды.
Я строю свой хлипкий мир из соломинок, за которые хватаюсь, как утопающий. Хорошая книга – соломинка. Разговор с приятным собеседником – соломинка. Успешно сданный проект – соломинка. Они не дают утонуть окончательно. Но стоит наступить непогоде, стоит не найти вовремя новую порцию «еды», как я снова остаюсь голодной, замерзшей и одинокой в своем неуютном внутреннем мире, выброшенной за границы простой человеческой любви и понимания.
Весь оставшийся день я провела как в тумане. Отчет я все-таки дописала, отправила Ксении Петровне, та покивала одобрительно. Я делала вид, что участвую в общем разговоре за чаем, улыбалась шуткам. Но внутри все перевернулось.
По дороге домой я шла медленно, не торопясь. Я боялась снова увидеть его, но у баков никого не было. Только крышка одного из них была приоткрыта, словно приглашая заглянуть внутрь.
Дома меня ждала тишина. Я включила свет в прихожей, и он упал на мое отражение в зеркале. Аккуратная прическа, строгий костюм, уставшее, но вполне симпатичное лицо. Совсем не то, что утром. Ничего общего с тем человеком. И в то же время – полная аналогия.
Я подошла к окну. Внизу зажигались огни, гудели машины, кипела жизнь. Где-то там был он. А здесь была я. Два одиноких островка в бушующем океане города.
Я решила приготовить себе ужин. Не просто разогреть полуфабрикаты, а именно приготовить. Нарезала овощей для салата, сварила куриную грудку. Действа были простыми и размеренными. И в них было что-то успокаивающее. Когда я села за стол, есть по-прежнему не хотелось, но я заставила себя. Я елa медленно, смакуя каждый кусочек, чувствуя его вкус, его текстуру. Это была не просто еда. Это был акт признания. Признания своего голода. Не физического, а того, другого.
После ужина я не стала включать телевизор, чтобы заглушить тишину. Я села в кресло и просто смотрела в окно. Да, я – душевный бомж. Я признаю это. Я годами жила на свалке чужих эмоций, боясь посмотреть правде в глаза. Но разве признание – это не первый шаг к тому, чтобы что-то изменить?
Свалка – это не место для жизни. Даже если ты привык и приспособился. Найти в себе силы не искать еду на помойке, а научиться готовить ее самому – вот в чем задача. Выстроить свой дом. Не из соломинок, а из крепких, надежных бревен – любви к себе, принятия, понимания своих истинных желаний, а не тех, что навязаны обществом.
Это будет долго. Это будет трудно. Возможно, я еще не раз буду срываться и бежать в свой сквер, чтобы подобрать чужую выброшенную радость. Но теперь я знаю правду. Я больше не обманываю себя.
Я взяла с полки старый фотоальбом, который не открывала годами. На первой же странице я улыбалась во весь рот, обняв за плечи своих родителей. Мы были на даче. Папа только что пожарил шашлык, а мама сорвала первый огурец с грядки. В моих глазах на той фотографии светилось что-то настоящее, не найденное в мусоре, а выращенное своими руками.
Я провела пальцем по своему детскому лицу. Это и есть та самая еда. Та самая любовь. Она не во вне. Она – внутри. Ее просто занесло слоями пыли обид, разочарований и страха. Но ее можно откопать. Как археолог откапывает ценный артефакт.
Я закрыла альбом. Завтра будет новый день. Я снова пойду на работу. Я могу снова опоздать. И, возможно, я снова увижу его. Но теперь я буду знать, что мы не просто два одиноких человека по разные стороны социальной баррикады. Мы оба ищем. Просто я теперь знаю, где стоит искать по-настоящему. И первый шаг – это перестать быть бомжом в собственной душе. Навести в ней порядок. Вымести сор. И поставить на стол вазу с живыми цветами.