Автобус отъехал, оставив после себя только запах солярки и тишину. Я стояла на остановке — если можно так назвать покосившийся столб с облупившейся табличкой «Берёзки» — и прислушивалась. Ничего. Даже птицы не пели.
Серое октябрьское небо висело низко, как старая простыня, готовая упасть на землю. Воздух был густой от влажности, пах прелыми листьями и дымом, который, казалось, въелся в каждую щепку, в каждый забор этой деревни. Я подняла сумку на плечо и пошла по знакомой дороге, ведущей к дому бабы Поли.
Дорога была та же — глинистая, изрытая колеями от тракторных колёс, усыпанная жёлтыми листьями. Но что-то было не так. Под ногами листья шуршали слишком громко, будто в мире не осталось других звуков. Я остановилась и огляделась. Справа и слева тянулись деревянные дома, потемневшие от времени, с резными наличниками. Все окна были плотно закрыты. Все дворы пусты.
Где собаки? Обычно к этому времени уже половина деревенских дворняжек выскакивала из-за заборов, лая и виляя хвостами. Рыжая Лайка из дома Степанычей всегда первой бежала ко мне, помня, как я угощала её конфетами прошлым летом. Жучка тётки Марьи обязательно высовывала морду из-под калитки и скулила, требуя внимания. А Барбос дедушки Василия непременно подавал голос с цепи, хрипло и важно, как старый сторож.
Но сейчас даже цепи не звенели.
Я ускорила шаг. Может, рано ещё? Хотя часы показывали половину одиннадцатого — в деревне в это время уже вовсю кипела жизнь. Бабы выходили полоскать бельё к колодцам, мужики возились в сарайчиках, стуча топорами и что-то чиня, дети носились по дворам, крича и смеясь.
Неделю назад, когда я уезжала, всё было именно так. Помню, как тётка Дуня стирала на крыльце, напевая что-то под нос. Как пацаны гоняли футбольный мяч по дороге, поднимая пыль. Как из трубы дома Кудрявцевых валил густой дым — топили печь, готовили обед. А у Семёновых во дворе визжала пила — дед Семён заготавливал дрова на зиму.
Сейчас же из труб дым не шёл. Окна домов смотрели на меня пустыми глазницами. Даже занавески не шевелились.
Я подошла к дому тётки Дуни и заглянула через забор. Двор был чист, как вылизанный. Никаких следов недавней жизни — ни брошенных вёдер, ни развешанного белья, ни даже куриного помёта. Будто хозяйка ушла давно и надолго.
— Тётя Дуня! — крикнула я, но голос прозвучал глухо и как-то неестественно. Эхо не отозвалось. Никто не ответил.
Может, они все в поле? Или на сенокосе? Хотя октябрь для сенокоса поздновато... А может, на ярмарке в райцентре? Там как раз в эти дни проходила осенняя ярмарка. Да, вероятно, вся деревня поехала торговать картошкой и капустой, продавать последние яблоки и закупаться к зиме.
Я почувствовала облегчение и пошла дальше, убеждая себя в правильности догадки. Но чем дальше шла по деревне, тем сильнее становилось беспокойство. Не все же могли уехать разом. Кто-то должен был остаться. Старухи, которые уже не ездят в дальние поездки. Дети, которые ходят в школу. Больные, которые не могут никуда поехать.
А где школьники? Ведь учебный день ещё не закончился, но и в школу никто не спешил. Я взглянула на часы — да, половина одиннадцатого, самый разгар уроков. Но почему тогда так тихо? Обычно даже из школы доносились голоса детей на переменах.
Я свернула к школе. Двухэтажное кирпичное здание стояло в центре деревни, и от него обычно расходились все деревенские тропинки, как лучи от солнца. Сейчас школа выглядела мрачно. Окна первого этажа были закрыты плотными шторами, на втором — темнота. Даже флагшток пустовал.
На двери висела записка. Я подошла ближе и прочла: «Школа закрыта на карантин до особого распоряжения». Дата — неделю назад. Как раз тогда, когда я уезжала.
Карантин... Значит, дети болеют? Но тогда где взрослые? Почему не топятся печи, не идёт дым из труб? Больные же должны греться, есть горячее...
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Что-то здесь было очень не так.
Дом бабы Поли стоял на краю деревни, ближе к речке. Туда я и направилась, стараясь не думать о плохом. Может, она хотя бы дома, может, объяснит, что происходит. Баба Поля никогда никуда не ездила — ноги больные, да и возраст уже не тот. Если кто и останется в деревне, так это она.
Тропинка к её дому вилась между яблонями и картофельными грядками. Яблоки лежали на земле, гнилые и никем не собранные. Картошка чернела в земле — её тоже никто не копал, хотя время уже пришло. Это было странно. Деревенские не бросают урожай, это их хлеб на всю зиму.
Чем ближе я подходила к дому бабы Поли, тем тяжелее становилось на душе. Её изба стояла под развесистой берёзой, которая сейчас была почти голая. Жёлтые листья устилали крыльцо толстым ковром, и было видно, что их никто не подметал уже давно. Окна были закрыты, из трубы дым не шёл.
— Полина Егоровна! — крикнула я, подходя к калитке. — Баба Поля!
Тишина.
Я толкнула калитку — она поддалась со скрипом. Прошла через маленький дворик, где обычно копошились куры и важно расхаживал петух Кеша. Сейчас и они исчезли. Только пустая миска да несколько перьев на земле.
Дверь в дом была заперта. Я заглянула в окно, приложив ладони к стеклу. Внутри было темно, но кое-что разглядеть удалось. Комната выглядела обжитой — на столе стояла кружка, рядом лежала недоеденная краюха хлеба. На печке — кастрюля. Будто хозяйка только что вышла и скоро вернётся.
Но пыль на подоконнике говорила об обратном.
Я обошла дом кругом, проверила все окна, дёрнула за ручку задней двери. Всё заперто. Баба Поля исчезла, как и все остальные.
Сердце моё колотилось всё сильнее. Я стояла посреди пустой деревни и пыталась понять, что происходит. Куда могли деваться полтора десятка семей? Разом? Без следа?
Я вспомнила, как неделю назад прощалась с бабой Полей. Старушка стояла на крыльце, махала рукой и кричала: «Приезжай скорее, внучка! Яблочки поспели, варенья наварю!» А сосед дед Семён тогда сказал: «И правда, скучно без тебя будет. Ты нам как солнышко — придёшь, и вся деревня веселее становится».
Как же так получилось, что за неделю все исчезли?
Может быть, эвакуация? Может, что-то случилось с плотиной на реке, и людей срочно вывезли? Или пожар где-то рядом, и всех временно переселили? Но тогда почему не предупредили меня? Почему не оставили записки?
Я достала телефон — связи не было. В деревне связь всегда была плохая, но обычно хотя бы одно деление ловилось. Сейчас — ничего.
Решила дойти до речки. Может, там кто-то есть. Мужики любили рыбачить даже в холодную погоду, а женщины иногда приходили к реке полоскать бельё.
Тропинка к воде была знакомой. Я шла по ней много раз, и каждый раз она дарила мне покой. Сейчас же каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Ветки цеплялись за одежду, будто пытались остановить, не пустить дальше.
Речка Берёзовка текла неторопливо, тёмная от осенних дождей. На берегу стояли опустевшие рыбацкие домики, сколоченные из досок и брёвен. Обычно возле них торчали удочки, лежали сети, валялись консервные банки и бутылки. Сейчас всё было прибрано до идеальной чистоты.
Я присела на старый пень у воды и попыталась собраться с мыслями. Что я знаю наверняка? Неделю назад деревня жила обычной жизнью. Сейчас она пуста. Школа закрыта на карантин. В домах не топят печи. Урожай не собран.
А что, если... А что, если случилось что-то страшное? Что, если болезнь была не простая, а смертельная? И людей увезли в больницы? Или... нет, не хочу думать об этом.
Но мысли лезли сами. А что, если их уже нет? Что, если неделю назад, после моего отъезда, что-то произошло, и теперь деревня — это кладбище?
Я встала и быстро пошла назад. Нужно было проверить кладбище. Если люди умерли, то должны быть свежие могилы. А если нет — значит, их просто увезли, и они где-то живы.
Кладбище находилось за деревней, на пригорке. Туда вела старая дорога, заросшая травой. Я шла по ней, стараясь не обращать внимания на то, как громко шуршат листья под ногами и как неестественно тихо вокруг.
На кладбище тоже было пусто. Старые кресты и памятники, заросшие мхом и травой. Пожухлые венки на могилах. И ни одной свежей насыпи.
Значит, не умерли. Просто уехали. Но куда? И почему всё разом?
Я вернулась в деревню уже в сумерках. Октябрьские дни короткие, а серое небо делало их ещё более мрачными. Включила фонарик на телефоне и пошла по главной улице, светя в окна домов.
Везде одна и та же картина — дома закрыты, но не заброшены. Везде следы недавней жизни: недоеденная еда, недопитый чай, недочитанные газеты. Будто жители просто на минутку вышли и забыли вернуться.
В доме Кудрявцевых на столе лежала открытая тетрадь с детскими каракулями — младший Кудрявцев, Ванятка, видимо, делал уроки. Карандаш валялся рядом, будто выпал из руки. В доме Степанычей на плите стояла сковорода с остатками яичницы. У тётки Марьи на столе — наполовину очищенная картофелина и нож.
Все эти картинки складывались в одну странную мозаику. Люди занимались обычными делами и вдруг... исчезли. Не собрав вещи, не закончив дела, не попрощавшись.
Что могло заставить целую деревню бросить всё и уйти в один момент?
Я дошла до своего дома — точнее, дома бабы Поли — и села на крыльцо. В кармане нащупала ключи, которые старушка дала мне ещё весной. «На всякий случай, — сказала тогда, — мало ли что случится».
Вот и случилось.
Я открыла дверь и вошла внутрь. Дом встретил меня запахом остывшей печи и едва уловимым ароматом травяного чая. Включила свет — электричество работало. Это хоть что-то.
На столе действительно стояла кружка с недопитым чаем. Рядом — блюдце с сухариками. На печке — кастрюля с остывшим супом. Я попробовала — не испортился ещё, значит, готовила недавно.
А рядом с кружкой лежала записка, написанная знакомым бабушкиным почерком: «Катенька, если приедешь — не пугайся. Мы все в порядке. Объясню потом. Живи спокойно, еды в погребе хватит. Твоя баба Поля».
Я перечитала записку несколько раз. «Мы все в порядке». «Объясню потом». Значит, она знала, что будет отсутствовать. Знала, что я приеду и никого не найду.
Но что могло заставить всю деревню куда-то уехать? И почему это такая тайна?
Я сходила в погреб — действительно, там было полно банок с консервами, мешки с картошкой, луком, морковкой. Хватит на несколько дней точно.
Затопила печь — в доме было холодно. Пока разгорались дрова, заварила чай и села думать.
За окном становилось всё темнее. Деревня утопала в чёрной тишине. Даже ветра не было — листья на деревьях висели неподвижно, как мёртвые.
Я попыталась вспомнить последние разговоры с жителями деревни. О чём они говорили? Не упоминали ли о каких-то планах, поездках, событиях?
Дед Семён говорил о том, что нужно дрова заготовить к зиме. Тётка Дуня жаловалась на больную спину. Баба Поля рассказывала о внуке, который должен был приехать на каникулы. Всё обычно, всё планы на будущее.
А что, если это связано с той историей, которую рассказывал дед Василий? Он говорил, что в этих местах раньше было какое-то святое место, где люди молились и просили о помощи. И раз в много лет все жители деревни уходили туда на несколько дней.
Но это же легенды... Или нет?
Я допила чай и легла на баб-полину кровать, не раздеваясь. Сон не шёл. За окном была такая тишина, какой не бывает в живых местах. Даже ночные звуки пропали — ни совы не ухали, ни мыши не шуршали.
Утром меня разбудил странный звук. Я прислушалась — кто-то шёл по дороге. Не один человек, а много. Слышались голоса, смех, лай собак.
Я вскочила и выглянула в окно. По деревенской дороге шла процессия. Впереди — дед Василий с большим посохом, за ним — остальные жители. Все в лучших одеждах, все радостные, оживлённые. Дети бежали вперёд, собаки крутились под ногами.
Баба Поля шла в середине процессии, опираясь на палочку. Увидев меня в окне, помахала рукой и что-то крикнула, но слов я не разобрала.
Я выбежала на улицу.
— Баба Поля! Что происходило? Где вы были?
Старушка подошла ко мне, улыбаясь:
— Катенька, родная! А мы в монастырь ходили, в Троице-Сергиеву пустынь. Раз в семь лет всей деревней ходим, традиция такая старинная. Вот и сходили, помолились, здоровьишка попросили на зиму.
— Но почему вы не сказали? Я испугалась...
— Да говорить-то некогда было. Утром встали, а старцы из монастыря уже идут, зовут. Сказали — сегодня день особый, нельзя откладывать. Ну и пошли всей деревней. А тебе записочку оставила, видела ведь?
Дед Василий подошёл к нам:
— Катюша, а ты как раз вовремя приехала. Мы вчера с молитвами вернулись, а сегодня праздник устроим. Будем Покров отмечать, урожай благодарить.
Я посмотрела на календарь в телефоне — 14 октября. Покров Пресвятой Богородицы.
Деревня вокруг меня оживала на глазах. Из домов повалил дым, зазвенели вёдра у колодцев, залаяли собаки. Дети разбежались по дворам, женщины начали развешивать бельё.
Всё стало как прежде. Как будто этой пугающей тишины и не было вовсе.
Но когда вечером я сидела на крыльце бабы Поли и смотрела на звёзды, в памяти всё ещё звучала та неестественная тишина. И мне казалось, что где-то в глубине этой обычной деревенской жизни скрывается что-то древнее и непознанное. Что-то, что заставляет людей раз в семь лет оставлять свои дома и уходить по зову, которому они не могут не следовать.
А может, я просто слишком много думаю.
Но почему тогда до сих пор мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю ту тишину? И почему мне кажется, что баба Поля что-то недоговаривает?