Тошнота преследовала Катю с того самого утра после побега. Сначала она списала на стресс, на вчерашний холодец, на адреналин. Но дни шли, а подкатывающее к горлу чувство не отпускало. Даже запах кофе, ее любимого, стал противен. Постоянная слабость, сонливость, и эта назойливая тошнота – то усиливающаяся, то затихающая, но никогда не уходящая совсем.
— Опять не то съела? — спросила подруга Оля, у которой Катя временно поселилась. — Или нервы? Может, к врачу?
Катя машинально покачала головой, глотая слюну. Нервы? Возможно. Развод с Виктором висел в воздухе тяжелой тучей, хотя официально они пока только жили отдельно. Он звонил, присылал сообщения, настаивал на встрече с психологом, которого нашел быстро. Но Катя тянула. Говорила о своем праве на время. Внутри все еще клокотало: обида, недоверие, усталость. Возвращаться к прежней жизни она не могла. А строить новую… сил не было.
— Наверное, нервы, — пробормотала она, отодвигая тарелку с бутербродом. Запах масла вызвал новый спазм. — Столько всего…
Но однажды утром, когда привычная волна дурноты накрыла ее прямо в ванной, Катя замерла, прислонившись лбом к холодной плитке. В голове пронеслось: задержка. Небольшая, всего несколько дней. Она так была поглощена своим горем и гневом, что не заметила. Сердце колотилось где-то в горле. Не может быть. После всех этих лет? После "пустоцвета"? И именно сейчас?
Сомнения гнали ее в аптеку. Две полоски. Яркие, неумолимые. Она смотрела на них, сидя на краю ванны в чужой квартире, и не могла поверить. Слезы текли сами собой – не от горя, а от какого-то дикого, неконтролируемого смятения. Страха. Неверия. И крошечной, робкой искорки чего-то теплого, давно забытого.
Виктор примчался через пятнадцать минут после ее звонка. "Срочно. Один". Его лицо было серым от страха.
— Кать? Что случилось? Ты в порядке? — он схватил ее за руки, осматривая.
Катя молча протянула тест. Он взял его, смотрел долго, не понимая. Потом взгляд метнулся к ней, к ее еще плоскому животу, обратно к тесту. Понимание ударило, как молния. Глаза его округлились, наполнились слезами.
— Это… это… — он не мог выговорить.
— Да, — прошептала Катя.
Тогда он издал странный звук – не то рыдание, не то смех, подхватил ее на руки и закружил, забыв обо всем на свете. Обидах, ссорах, свекрови, психологе.
— Кать! Солнышко! Родная! — он целовал ее лицо, волосы, руки. — Дочка? Сын? Не важно! Наш! Наш ребенок! — Он прыгал, как мальчишка, смеялся и плакал одновременно. — Я же говорил! Говорил! Не могло не случиться! Судьба! После всего… она дает нам шанс!
Катя позволила ему держать себя, чувствуя, как его радость, дикая и искренняя, начинает растапливать лед внутри. Его слова "наш ребенок" отозвались в ней теплом. Может быть… может быть, это знак? Шанс все исправить? Начать с чистого листа?
Антонина Германовна узнала одной из последних. Катя настаивала. Виктор, окрыленный, рвался звонить сразу. Но Катя остановила: "Сначала УЗИ. Чтобы быть точно уверенными". И только когда врач показал на экране крошечное пульсирующее пятнышко – "Вот ваше солнышко, мамочка!" – Виктор не выдержал. Он позвонил матери прямо из коридора клиники.
— Мама! У нас будет ребенок! Катя беременна! — кричал он в трубку, не стесняясь проходящих мимо людей. — Слышишь?! Внук! Или внучка! Увидим!
Катя слышала, как в трубке что-то упало, потом восторженный, почти истеричный визг. "Витенька! Родной! Счастье-то какое! Катюша! Героиня! Где вы? Я сейчас, сейчас приеду!". Голос Антонины Германовны был слащавым. Ни тени былого презрения, только экстатическая радость. Катя почувствовала тошноту, но на этот раз – от фальши.
Примирение было показным. Антонина Германовна осыпала Катю подарками: витамины, дорогое постельное белье, вязаные пинетки. Говорила сладким голосом: "Отдыхай, Катенька! Не напрягайся! Тебе теперь думать о малыше!". Она даже извинилась, сквозь зубы, под бдительным взглядом Виктора: "Ну, были слова… горячие… Забыли, а? Главное – внучек!". Катя кивала, улыбалась, но внутри сжималась. Этот внезапный культ беременной невестки был не менее отвратителен, чем прежние унижения. Это было лишь сменой тактики. Цель оставалась прежней: внук.
Родился мальчик. Егор. Здоровый, громкий, с ямочками на щеках. Антонина Германовна плакала у его кроватки, называла "кровиночкой", "сокровищем". Катя, измученная родами, смотрела на это и чувствовала пустоту. Она любила своего сына безумно, до боли. Но присутствие свекрови рядом отравляло радость. Виктор светился от счастья. Он носил сына на руках, пел ему нелепые песенки, ночами дежурил у кроватки. Казалось, он нашел свое счастье и готов горы свернуть ради семьи. Он действительно изменился – стал внимательнее, заботливее, тверже с матерью, если та перегибала палку в советах. Катя понемногу оттаивала. Может, все наладится? Ради Егора…
Прошел год. Егор рос крепышом, смешным и любознательным. Жизнь вошла в новое русло, напряженное, но наполненное смыслом. Антонина Германовна была частым гостем. Слишком частым, по мнению Кати. Она вникала во все: кормление, режим, одежда. Ее советы звучали как приказы. Но Катя научилась отшучиваться или твердо говорить: "Спасибо, Антонина Германовна, но мы решили так". Виктор обычно поддерживал жену. Казалось, худшее позади.
Пока Катя не наткнулась на них случайно. Она зашла на кухню за бутылочкой, а Виктор с матерью сидели в гостиной, думая, что она укладывает сына спать. Дверь была приоткрыта. И Катя услышала тихий, ядовитый шепот свекрови:
— Витенька, а ты не задумывался?.. Внезапно, после стольких лет… И именно после той ссоры… Когда она ушла… Кто знает, где она ночевала, с кем… А ребенок-то… Глаза… ну не очень-то похож… На тебя во всяком случае… Может, присмотреться? Анализы там… Спокойнее будет… Для семьи…
Катя замерла у двери, схватившись за косяк. Кровь отхлынула от лица. Вот оно. Настоящее лицо. "Пустоцвет" родила сына – значит, он "не его"? Логика ненависти.
— Мама! — Виктор сказал резко, но… не возмущенно. Скорее испуганно. — Что ты несешь? Какие анализы? Егор – мой сын! Точка!
— Ну конечно, конечно, твой, — Антонина Германовна зашептала, снисходительно. — Я же не говорю, что нет! Просто… подумай. Для собственного спокойствия. Мало ли? Такие случаи бывают. Женщина в отчаянии, обида на мужа… Ищет утешения. А потом – бац! – беременность. Удобно же. И мужа вернула, и ребенка пристроила… Я же о тебе беспокоюсь, сынок. Чтобы ты не растил…
Катя не стала слушать дальше. Она вошла в гостиную. Шаги её были бесшумны, но оба вздрогнули и обернулись. На лице Виктора – паника и вина. У свекрови – наигранное умиление.
— Ой, Катюша! Малыш уснул? — залепетала Антонина Германовна.
Катя смотрела только на Виктора. Прямо в глаза.
— Ты тоже сомневаешься? — спросила она тихо. Голос не дрогнул. Внутри была та же ледяная пустота, что и тогда, за праздничным столом, но теперь – без страха. Только презрение. — Ты тоже думаешь, что Егор – не твой? Что я его "пристроила"?
— Кать, нет! — Виктор вскочил. — Мама бредит! Я не сомневаюсь! Ни секунды!
— Но ты не остановил ее, — констатировала Катя. Ее взгляд скользнул на свекровь. Та отводила глаза, делая вид, что поправляет скатерть. — Ты слушал. Ты дал ей право это сказать. Снова. После всего. После сына.
— Я просто… я не ожидал… — бормотал Виктор, теряясь.
— Не ожидал, что твоя мать способна на такую гадость? — Катя усмехнулась. Беззвучно. — Наивный. Она способна на все. И всегда будет способна. Потому что ты позволяешь. Как позволил унижать меня годами. Как позволил усомниться в своем сыне. Здесь. В его доме.
— Я уезжаю. С Егором. К родителям. Надолго. — Голос был спокоен и окончателен. — И, Виктор, если ты когда-нибудь захочешь увидеть своего сына… Докажи. Докажи, что ты не веришь ни единому слову этой… этой женщины. Докажи, что ты готов защитить его. И меня. От нее. Раз и навсегда. Не словами. Поступками. Пока она здесь, в нашей жизни, с ее ядом и нашептываниями – нас здесь нет. Решай. Кто тебе дороже: сын и жена, или мать, которая готова разрушить все, даже жизнь внука, лишь бы доказать свою власть над тобой. Решай. Но помни: это последний шанс. Для всех.
Не глядя больше ни на растерянного мужа, ни на побледневшую свекровь, Катя вышла из комнаты. Начала собирать сумку. Время красивых жестов и хрупких перемирий закончилось. Снова. И на этот раз – навсегда. Ребенок требовал не только любви, но и чистого воздуха. Без яда