Тарас, пошатываясь, встал и глубоко втянул в себя воздух, пропахший дымом, порохом и тротиловой гарью. Вдох получился глубоким, тяжелым, усталым каким-то. Однако вместе с тем в нем было облегчение и грустная, но одновременно и светлая, тихая, спокойная и уверенная радость. Такое чувство, наверное, испытывает каждый человек, выполнивший долгую, трудную, опасную, но необходимую работу. Работу ответственную, от которой, без преувеличения, зависит многое, если не все! Выполнил ее хорошо, честно и полностью. И завершение этой работы означает устранение всех препятствий и опасностей, дальше – жизнь, наполненная радостями.
- Вот и все, – отстраненно подумал Тарас, сбрасывая с плеча пустой тубус от «Джавелина».
- Вот и все.., – Тарас устало опустился на станину развороченной взрывом американской гаубицы М777.
- Вот и все.., скупая слеза скатилась по закопченной щеке и затерялась в наполовину опаленном вислом «козацьком» усе.
- Все! Цель достигнута, задание выполнено. Он остался один. Один! Последний. Он тот самый «последний украинец», до которого должна была идти война, о чем несколько лет громогласно, в один голос, с пафосом, стуча себя пяткой в грудь, голосили президент-зельенюх и западная пропаганда. Последний! Теперь он пан! Теперь-то он запанует, «Пам'ятай, чужинець, тут господар українець!» У него одного и на него одного теперь целая «країна». Рідна ненька! Теперь-то он, Тарас Кизяколупенко развернется вовсю – тут будет стоять беленая мелом хатка под желто-золотой соломенной крышей, вокруг нее садочек с вишнями…
«… восемь скирд хлеба всегда будут стоять перед его хатою. Две пары дюжих волов всякий раз будут высовывать свои головы из плетеного сарая на улицу и мычать, когда завидят шедшую куму — корову, или дядю — толстого быка. Бородатый козел станет взбираться на самую крышу и дребезжать оттуда резким голосом, дразня выступавших по двору индеек... В сундуках будет лежать много полотна, жупанов и старинных кунтушей с золотыми галунами…. В огороде, кроме маку, капусты, подсолнечников, он станет засевать еще каждый год две нивы табаку...»
И вокруг это хозяйства будет гордо выхаживать он, пан Кизяколупенко, свысока поглядывая на проходящих мимо «чужинцев» и, не вынимая изо рта дымящейся трубки, лениво-пренебрежительно отвечать им «державною мовою», как проехать до Полтавы. А потом будет садиться в тени под грушами за широкий обеденный стол, покрытый вышитой скатертью, и наблюдать, как жінка ставит на него штоф с горилкой, тарелки с салом и галушками, наваристый борщ и миску со сметаной…
Стоп! Какая еще жінка? Его жінка еще в прошлом году добровольно записалась в 3СУ, чтобы вместе с ним гордо проехать мимо дымящихся руин Кремля на «Абрамсе», но уже на следующий день после прибытия на ЛБС, назначила ему встречу у бандеры. Жінки нет. Детей уже не будет, нет родителей, нет родственников, соседей, нет начальства…
Тарас огляделся. Дым от ФАБов рассеялся настолько, что можно было разглядеть тех, кто лежал на развороченной земле. Тех, кто еще несколько минут назад был сослуживцами Тараса Кизяколупенко по последнему подразделению 3СУ – бывших тцк-ашников, полицаев, нардепов... Вперемешку с ними лежали инструкторы из стран миролюбивого альянса и наемники со всего света…
В глазах у Тараса потемнело…
***
Пришел он в себя на больничной койке, через месяц пребывания без сознания. Вместе с постепенным и неохотным возвращением сознания в голову из-за приоткрытой двери палаты пришел и звук работающего телевизора. Шла программа новостей. Диктор рассказывал о масштабных планах по восстановлению и обновлению промышленности Донбасса, Николаевских верфей, Одесского порта… О реновации жилых кварталов Сум, Чернигова, Полтавы... О реставрации Андреевской церкви и об освящении Киево-Печерской лавры и Софии Киевской патриархом Кириллом. О том, что полякам, несмотря на все усилия, Совбез ООН отказал в праве на «Восточные кресы» и оставил решение вопроса на усмотрение Президента Российской Федерации…
О начале международного трибунала над зельенюхом, Ермаком, Будановым…
… только теперь до Тараса стало доходить, что громкие слова «Війна до останнього українця» звучали, конечно, гордо и красиво, но в них был какой-то подвох. Или нюанс…