Вот так живешь, день за днем, и кажется, что все будет длиться вечно... А потом — раз! — и смерть уже тут, тихонько стоит за плечом, хотя ты её вовсе не ждал. И что там, за последним вздохом? Кто знает? Может, светлый рай с ангелами, может, адский огонь и скрежет зубовный. А может, воинственный пир в Вальхалле, или сумрачное царство Аида, где течет река Лета, стирающая память. Или, глядишь, новая жизнь в ином времени — и снова круг, и снова борьба, как у героини Аллы Кузьминичны, вот только в прошлой жизни она занималась неблагополучными детьми, а в этой ей достался один ребенок и поместье, которое прежняя хозяйка тела чуть не профукала, отписав его мошенникам.
Это я начала читать новую книгу Марьяны Брай «История Кузькиной матери». Героиня там, конечно, очень интересная и неоднозначная, и практически сразу спалилась, но тем и интересно, что же будет там дальше.
Глава 1
Голова гудела так, словно вчера я решила обмыть все звания скопом, включая те, что мне и не светили. Ощущения были, мягко говоря, не комильфо: никакого тебе родного запаха вчерашнего борща с чесноком и кошачьих сюрпризов в лотке в прихожей, только какая-то приторная дрянь, отдающая ладаном и старой пылью.
И главное — ни одной знакомой складочки на матрасе. Я, Алла Кузьминична, пенсионерка, а по совместительству гроза всех уличных хулиганов и алкоголиков района, обычно сплю на своем родном диване, который по возрасту старше меня лет на тридцать, но при этом держит форму лучше любого спортсмена на химикатах, или новомодного ортопедического матраса за бешенные деньги. А тут…
Я попыталась открыть глаза. Что за чертовщина? Свет какой-то тусклый, будто лампочку на сорок ватт ввернули. И стены… нет, не обои в цветочек, как у меня, а что-то вроде досок, выкрашенных в цвет тошнотворной каши. Потолок низкий, того и гляди, приложишься головой, если встанешь не с той ноги. Мебель тоже сплошное недоразумение: стол, похожий на табуретку-переросток, пара стульев с облупившейся краской, да какой-то шкаф, видавший, наверное, не только революцию, но и Бородинскую битву.
«И это что за каталажка?» – пронеслось в голове. Моя двушка, хоть и не хоромы, но просторная, а тут, словно в чулан запихнули. Я резко села, тут же оглушительно хрустнув позвоночником. На мне была не родная байковая пижама в клеточку, а какая-то ночная рубаха, больше похожая на мешок, да еще и из тонкой, шуршащей ткани. Вроде бы даже чистая.
Сюрприз на сюрпризе, ёлки-палки.
— Так, Алла Кузьминична, без паники! – приказала я себе. – Дышим глубоко. Сейчас разберемся, кто тут накосячил… Да что за чертовщина?! – вырвалось сиплым шепотом. Голос тоже был чужой, слишком тонкий, слишком… женственный.
Я скинула ноги на пол, и тут же под пятками ощутилось что-то холодное и шершавое. Никакого тебе привычного линолеума, прости, Господи, даже не палас. Деревянные доски. Ну, здрасьте, приехали!
И тут в небольшое окно, занавешенное шторками – задергушками «заглянула» луна, и я увидела свои руки. И поняла, что это не мои. Эти были бледные, тонкие, с длинными, ухоженными пальцами, без единой мозоли или хоть намека на привычные ей мозоли от вечной работы. Я поднесла ладонь к лицу – кожа гладкая, без единой морщинки.
Поднесла другую руку и быстро провела по щеке. Где морщины-то? Где шрам над бровью, что остался после драки с подростками лет пятнадцать назад? Задыхаясь от нарастающей тревоги, я отбросила тоненькое одеяло и встала. Тело было непривычно легким, почти невесомым, словно на диете сидела год. Видимо на водной. Потому что такую тонюсеньку талию можно получить если год сидеть в подвале. Без нажористых припасов, типа варенья и картохи! Взгляд метнулся к большому зеркалу в темной деревянной раме над столом.
Подошла и глянула. На меня смотрела молодая женщина, лет двадцати пяти максимум, с бледным лицом, большими глазами, обрамленными темными кругами, и копной спутанных темно-русых волос. Одета в тонкую ночную рубашку из какого-то очень маркого материала, сквозь которую просвечивали ключицы. Да, определенно не я. Куда делись крепкие плечи, суровое, хоть и немного располневшее, и от того более доброе лицо?
«Операция "Зазеркалье", блин», – пронеслось в голове
Я огляделась по сторонам, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Ничего. Ни телефона, ни моих любимых «стограммовых» гантелей, ни даже Кузи – моего трехлапого кота. Думала, может, похитили? Но кто ж меня, такую, будет похищать? Не каждый даже за деньги захочет вынести бабку под девяносто кило с третьего этажа. Да я сама кого хочешь похищу, если доведут. Так отхожу трековыми палками! Пару лет назад их купила, но сходила с ними раз пять, не больше. В парке. Там старух, как одного очень питательного субстрата за баней. И все довольные, радостные! Чего радоваться? Спина болит, «хвост отваливается» … в общем, посмотрела на них и домой пошла. Читать.
А дальше, как говорится: «В хозяйстве, пулемёт – скотина». Удобно ими, палками этими, из-под дивана кота выгонять, носки потерянные доставать, или мышу дохлую.
И тут, в углу, где стоял маленький, видавший виды диванчик, я заметила его. Маленький комочек под тонким одеялом. Сначала подумала, что это Кузя мой спит. Еще обрадовалась, что нас с моим котом не разлучили. Но потом комочек пошевелился, и раскинулся. Показались завитки рыжих волос и щека, примятая подушкой.
Мальчик. Лет… ну, на вид лет шесть-семь тихонько посапывал.
— Это еще что за пассажир? – пробурчала я себе под нос. Я ж не рожала, слава богу, на старости лет. И племянников не имела. Неужели из памяти чего всплыло? Ведь всю свою сознательную жизнь в детской комнате милиции! Или это… нет, только не это. По спине нехорошо и липко побежали лапки страха. Дочиталась макулатуры про попаданок. Вот оттуда и сон страхолюдный!
Мой мозг, привыкший к работе по регламенту, сразу же выдал: «Сбой системы! Неполадки в программе! Сон, Алла Кузьминична, обычный сон, вызванный, видимо, передозировкой корвалола на ночь».
И я решила своего голоса разума послушаться. Никогда он меня не подводил. Снова зарылась под одеяло, которое, кстати, было неожиданно приятным на ощупь – никакого тебе синтетического скрипа, чистое хлопковое чудо. Зажмурилась покрепче, сделала десять глубоких вдохов-выдохов, как учила психолог из районного отдела (которая сама потом уволилась, не выдержав нашего контингента), и благополучно провалилась в новую порцию безмятежного забытья.
Глава 2
Пробуждение на этот раз было… тоже иным. Ни тебе звонка будильника, который всегда орал, словно пожарная сирена, ни привычного "мяу!" от Кузи, требующего жрать немедленно и обязательно курячьего фарша.
Вместо этого в ноздри ударил ни с чем не сравнимый, божественный, мать его, запах печеного хлеба. Вот этого аромата, который в моей жизни можно было разве что в пекарне у метро вдохнуть, да и то, если успеешь до закрытия. А тут он витал, густой и тёплый, по всей этой каморке.
И на фоне этого аромата… раздалась песня. Негромкая, слегка фальшивая, но такая… душевная, что ли. Кто-то тихонько напевал себе под нос, что-то про несчастную долю, про то, как «утка плавала в реке, а лебедь плавал на пруду, и бедная сиротушка не знает, куда ей и пойти».
Ну, прям слезу вышибает! Я приоткрыла глаза, наблюдая сквозь ресницы. Оказалось, источник этого оперного шедевра находился прямо у небольшой, побеленной печурки. Тот самый мальчишка, который вчера спал на диванчике. Он, пригнувшись, что-то колдовал с ухватом, пытаясь достать из топки, видимо, тот самый хлеб. Свет из маленького окошка падал на его растрепанную макушку и худенькие плечи. Тоненький голосок выводил очередную жалостливую руладу про осиротевшую птичку, и от этого зрелища сердце моё, видавшее виды и закалённое в боях с трудными подростками, почему-то ёкнуло.
И тут до меня дошло. Никакой это не сон. Никакой. Комната та же. Стол-табуретка на месте. Шкаф-ветеран тоже тут. И этот мелкий, который поет про уток. Ну, здравствуй, новая реальность, мать твою! Кузькина мать, которой теперь придется разбираться не только с драками за гаражами, но и с… а с чем тут разбираться? С печками? С ухватами? С жалостливыми песенками?
«Ну, Кузьминична, – вздохнула я про себя, – дожила. Теперь ты, видать, не только хулиганов, но и уток спасать будешь. Только вот сначала надо понять, где я и кто этот мелкий. А то так и до маразма недалеко».
Я чуть приоткрыла глаза и резко, как всегда, спросила:
— Ну что, певун, много напел? Хлеб-то хоть не сжег? — и замерла, ожидая его реакции. Это ведь мой голос, но звучит как-то странно… тоньше, что ли? Значит точно не приснилась ночь!
Он замер. Замер так, словно его кто-то щелкнул по носу, и он превратился в статую. И тут… БАХ! Ухват этот, железный дьявол, с грохотом рухнул на пол, подняв облачко пыли и заставив меня вздрогнуть. Ну, вот тебе и на, сейчас этот мелкий начнет орать, как недорезанный поросенок, и придется мне его укачивать, уговаривать.
Но мальчишка не заорал. Он медленно-медленно обернулся, словно боялся, что если сделает это быстро, то превратится в соляной столб. И когда его голова наконец повернулась в мою сторону, я увидела их. Эти глаза. Огромные, синие, как незабудки в чистом поле, и до того испуганные, что мне аж на мгновение показалось, будто я — не Алла Кузьминична, мирная пенсионерка, а какой-то трехглавый дракон, сбежавший из сказки.
Рот у него приоткрылся, обнажая ряд молочных зубов, а по всему носу, по скулам и даже немного на лбу, как россыпь золотых монеток, сверкали веснушки. И не просто веснушки, а такие, знаете, цвета куркумы – яркие, солнечные, словно кто-то взял и посыпал его нос приправой.
— Ну, привет, абориген, — уже спокойнее поздоровалась я. — Не ждал?
Он стоял, смотрел на меня с таким выражением лица, будто увидел привидение, да не просто привидение, а самое страшное – привидение бабушки, которая забрала все конфеты. Мне даже стало немного смешно. Вот она, моя репутация, работает даже через века! Я еще ничего не успела сказать, даже голос прочистить, а уже напугала ребенка до икоты.
— Чего застыл, как столб подорожный? – стараясь не говорить громко, спросила я и вдруг стало стыдно. Может, совесть проснулась, а может, просто лень было начинать воспитательный процесс с таким юным экземпляром. Да и потом, какой воспитательный процесс, если я сама тут, как ёжик в тумане? В чужой кровати, в чужой норе, и с чужим мальчишкой, который, кажется, сейчас расплачется.
Я медленно приподнялась, опираясь на локоть. Подушка, черт бы её побрал, какая же она мягкая! Не то что мой привычный кирпич. Мальчишка как будто всматривался в меня, пытаясь увидеть что-то знакомое.
Через пару секунд маленький дещипательный пекарь вдруг повел плечами. Я бы даже сказала, дернул ими, словно отгоняя назойливую муху. А потом, не отрывая от меня своих синих глазищ, медленно, с достоинством, поднял с пола злополучный ухват. Держал он его, как боевое знамя, или, на худой конец, как средство обороны от нежданных гостей, вроде меня.
И тут…
— Матушка, ты чего это сегодня за ересь несешь? – выдал он, и голос его, хоть и мальчишеский, прозвучал неожиданно твердо. – Я чуть хлеб в сор у печи не уронил. Чего бы есть стали? Муки кое-как наскреб.
Вот тут я и раскрыла рот. Шире, чем дверной проем в нашей старой хрущевке. Весь мой богатый словарный запас, весь мой опыт общения с самыми отъявленными субъектами, весь мой внутренний монолог, который я так старательно вела последние минуты, – всё разом испарилось, как роса под июльским солнцем.
Матушка? Какая еще, к чертям собачьим, матушка? В смысле, его матушка? Я? Алла Кузьминична, пенсионерка, боевая подруга всех дворников и ветеран всех очередей, — и вдруг матушка вот этого вот веснушчатого чуда?
Да я сроду детей не рожала, разве что соседского Гришку пару часов нянчила, и то с большой натяжкой! Мне бы кота Кузьму прокормить да за собой уследить, а тут целый человеческий детеныш, да еще и "муку кое-как наскреб"!
Я уставилась на него, как на чудо. А он, этот маленький дознаватель, стоял передо мной с ухватом наперевес, и в его глазах читалось не столько удивление, сколько какая-то странная смесь раздражения и практичности. Мол, мамаша, ты там своими тараканами в голове занялась, а у нас тут хлеб чуть не пропал!
И этот мальчуган считает меня… ме-ня своей матушкой. Вот это поворот! У меня, конечно, бывали приключения – то бабки у подъезда не поделят грядки с укропом, то мужик из соседнего дома решит в три часа ночи шансон на всю катушку врубить, – но такое!
—Так, а ну-ка, касатик, повтори-ка, что ты там сказал? – прохрипела я, пытаясь придать голосу хоть какую-то осмысленность. Но, видимо, вышло что-то вроде мышачьего писка.
Мозг лихорадочно перебирал варианты: может, это розыгрыш? Скрытая камера? Или я просто еще не проснулась, и это самый реалистичный сон в моей жизни? Но запах свежеиспеченного хлеба, который теперь казался еще более явственным, и этот вот мальчишка, который никуда не исчезал, упрямо доказывали обратное.
Глава 3
Наша немая сцена грозила перерасти в вечность. Мы сверлили друг друга взглядами, и я почти физически ощущала, как между нами искрит воздух. Я таращилась на него, как на говорящую собаку, а он на меня — как на самовар, который вдруг запел оперную арию. В этой дуэли взглядов я явно проигрывала, потому что в моей голове был полный кавардак, а в его, похоже, уже созрел какой-то план.
Наконец, этот веснушчатый стратег сдался. Ну, или не сдался, а просто решил, что хватит представлений, пора делом заниматься. Он с деловитым стуком поставил ухват на место у печи, отряхнул руки, будто совершил великий трудовой подвиг, и посмотрел на меня без тени страха. Теперь в его синих глазах читалась чисто практическая озабоченность.
— Раз проснулась, матушка, так и поднимайся, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Я за яйцами сбегаю, а ты давай, одевайся.
И он ушел. Просто развернулся и вышел, аккуратно притворив за собой скрипучую дверь. Щелкнула щеколда. Я выдохнула. Кажется, я не дышала все это время. Воздух, которого я так жадно глотнула, показался мне самым сладким нектаром в мире. Я села на кровати и обхватила голову руками. Алла, спокойно, у тебя есть несколько минут, чтобы составить хоть какой-то план действий в этом дурдоме.
Как ни странно, паники не было. Было лишь оглушительное недоумение. Я оглядела комнатку снова, словно ища какое-то несоответствие, намек на обман, розыгрыш или сумасшествие. Естественно, моё.
Розыгрыш? Да кто бы на такое сподобился? Это ж какие бюджеты надо иметь, чтобы мне, Алле Кузьминичне, такой перформанс устроить? Я медленно подняла руки и рассмотрела их. Худые, с длинными, незнакомыми пальцами. Ни одного намека на артрит, который последние годы превращал мои суставы в барометр.
Я согнула и разогнула их несколько раз — слушаются, черти! Легко и без скрипа. Потом я свесила с кровати ноги. Идеальные ноги, как из рекламы какого-нибудь средства от варикоза. Встала. Постояла. Присела. Встала снова. Колени! Мои колени не издали ни звука! Спина согнулась так, будто я всю жизнь занималась йогой, а не таскала по кабинетам уголовные дела в пухлых папках. Где-то в углу стояло ведро с водой, и я, шаркая босыми ногами по холодным половицам, подошла к нему. Наклонилась. Из темной глади на меня смотрела совершенно посторонняя молодая женщина. Как и из зеркала. Если новые технологии могут сделать чего-то с зеркалом, то с водой, надеюсь, еще не научились.
Симпатичная, надо сказать. С широко расставленными глазами и копной непослушных ржаных волос. Не то чтобы красавица… Хотя, нет! Красавица! Я. Это была я!
В голове всплыл сюжет последней книжки про попаданку, которую я купила в электричке. Там героиня, очутившись в чужом теле, впала в такой шок, что даже её шок был в шоке. Я прислушалась к себе. Что чувствую я? Удивление — да, вагон и маленькая тележка. Рассеянность — определенно. Но вот этого леденящего душу страха, от которого перехватывает дыхание и хочется забиться в угол, — не было и в помине. Наверное, характер виноват, или авторы слишком драматизируют, не понимая, что вторая жизнь куда приятнее, чем доживание в больном теле.
Я никогда не пасовала перед проблемами, какими бы они ни были. А тут… Как говорится, если ты еще не в гробу, все можно поправить. А я, слава богу, не в гробу, отнеси Господи! Я молодая женщина со здоровыми коленями, с гнущейся спиной и таким зрением, что вон тот половичок у двери вижу в мельчайших деталях! Это же не проблема, это повышение квалификации какое-то! Так, Кузьминична, соберись. Надо для начала одеться. А то вернется этот синеглазый командир, а его "матушка" щеголяет в исподнем и любуется на свое отражение в ведре. Несолидно.
И тут я вспомнила про Кузю… моего трехлапого любимца, живущего бок о бок со мной уже десяток лет. Как он там?
Прошлепав к кровати, я села и уставилась в щель, между половыми досками, а воспоминания будто туман, заволокли мой очумевший от событий мозг.
***
Паника — дело для дилетантов. Я, Алла Кузьминична, в девичестве и до седых волос оперативник по делам несовершеннолетних, панике не поддавалась. Я ее организовывала.
Мысли, до этого скакавшие в голове, как блохи на бездомной собаке, вдруг выстроились в ровную шеренгу. Я вспомнила, как после распределения, девчонкой из глухой деревни, приехала в свой городишко. Он тогда показался мне целым мегаполисом — с двухэтажными домами и настоящим асфальтом! И я, вчерашняя студентка, окунулась в эту жизнь с головой.
Еще до того, как в нашей новой стране придумали социальную защиту, у меня уже была своя картотека. Я составляла "паспорта семей", отмечая неблагополучных, пьющих, откровенно нищих. Через пяток лет я знала своих подопечных не просто в лицо — я знала историю их прабабушек, любимый сорт портвейна их отцов и то, у кого из малолетних оболтусов режутся зубы мудрости.
Коллеги из убойного часто заглядывали на чай. Не из-за моей красоты, конечно, а за информацией. Мои бандюки, которых я гоняла по подворотням, знали больше, чем любой штатный осведомитель. А у меня всегда было чем их умаслить или, наоборот, припугнуть так, что они выкладывали все, как на исповеди.
Благодаря моей "агентурной сети" мы на корню извели заезжую банду, что пыталась в городе закрепиться, и выявили мамашу-кукушку, что уже пятого младенца подкидывала к дверям милиции. Зимой!
Через десять лет моей службы в городе практически не осталось детской преступности. А главное — не было детских смертей по вине родителей-алкашей. Я умела договариваться. А где не работал прямой уговор, там прекрасно работало мое знаменитое: "Я вам покажу Кузькину мать!".
Этой фразы боялись даже бывалые рецидивисты. Так меня за глаза и прозвали — Кузькина мать. Хотя молодежь, зная мое отчество, звала "Кузькиной дочерью", и в этом не было ничего обидного. Если у ребенка случалась беда, он шел не к родителям, а ко мне. Я не отправляла сразу в детдом, я до седьмого пота искала родственников, выбивала, выгрызала жилье, если оно было положено. Перед людьми и Богом совесть моя была чиста.
Только один раз... один раз я совершила ошибку, хотя и тут понимала, что вины моей — капля в море. Как-то сообщили, что в нетопленой избе двое малолетних детей сидят без присмотра. Мать пропала уже трое суток. Старшей — семь, младшему — пять. Когда девчушка не пришла в школу, учительница забила тревогу. Взломали дверь, а там — дети синие от холода и сумасшедшая старуха-соседка. Девочка твердила, что бабка до этого дня была нормальной, всегда за ними приглядывала. Отец погиб в забое, а мать, Елена, поехала в область за выплатами. Оставила детей на эту самую старуху.
Когда Елена через две недели явилась в больницу, куда мы временно определили детей, я спустила на нее всех собак. А она — худющая, в чем душа держится, —пила, наверное, неделю, а потом еще где-то отлеживалась.
И вот когда она, молча выслушав мой праведный гнев, протянула мне какие-то больничные бумажки и рухнула в обморок, я чуть себя со стыда не съела. Оказалось, у нее в том городе сердце прихватило. Еле откачали. А старуха-соседка и правда в те дни тронулась умом. Я хорошо помню, как пришла забирать детей. Старуха сидела в углу избы, смотрела на меня пустыми глазами и вдруг четко так сказала:
— Во второй жизни Бог тебе деток даст, а в этой не жди. У тебя в этой детки — всего города детки. Будешь их от беды беречь, Бог тебя наградит.
Ее тогда сразу в психушку и отправили. А Елену с детьми я взяла под свое крыло. А когда на пенсию вышла в этой новой, сумасшедшей стране, и вовсе свою квартиру на нее отписала.
Кузя мой... Бедный мой Кузя. Как ты там без меня?
Елена с внуками через день меня навещают, поди не пропадет касатик. Я его на рынке нашла, собаками подранного, комочек шерсти в крови. Обычный человеческий врач его заштопал, прокапал и мне вынес. Так и жил со мной душа в душу, ладонь в лапу. Ножку одну так и не спасли, но он и на трех был ого-го какой боец.
Я посмотрела на свои новые, молодые руки. Кузькина мать...
— Ну, здравствуй, значит, моя вторая жизнь!
Глава 4
Опомнившись, я поняла, что мой новоявленный командир в коротких штанишках вот-вот вернется. Промедление смерти подобно, как говаривал мой первый начальник, а в моем положении — тем более. Я вскочила и, как заправский солдат, в два счета заправила свою лежанку и вторую, мальчишечью.
Дальше — ревизия гардероба. Шкаф скрипнул, как несмазанная телега, и явил мне… сокровище. На деревянной вешалке висело платье. Да не простое, а будто из костюмерной исторического фильма. Лиф такой тугой, что дышать в нем, поди, можно было только через раз. Ряд мелких, как горошины, пуговиц на груди. А юбка! В ней можно было спрятать контрабанду средних размеров.
Здесь же на полке обнаружился апофеоз инженерии неизвестного мне века — панталоны. Белые, на завязочках. Я подняла их на вытянутой руке, словно дохлую крысу за хвост.
— Тьфу ты, нечистая сила, — вырвалось у меня. — И как в этом… передвигаться? Это ж надо умудриться не запутаться. Значит, меня нынче принимают в парашютные войска?
И тут меня осенило окончательно и бесповоротно. Платье из музея. Панталоны из дурного анекдота. Я обвела взглядом комнату: ни одной розетки, ни одного выключателя, ни кусочка пластика. Все из дерева, металла и ткани. Атмосфера была не просто несовременной. Она была до-современной. Так, без паники.
Я нашла на комоде грубый деревянный гребень, кое-как расчесала непривычно вьющиеся густые волосы и заплела их в тугую косу, уложив на затылке. Стало как-то собраннее. На столе, под чистым полотенцем, лежал тот самый хлеб. Теплый, с хрустящей корочкой. Ноздри затрепетали, и желудок издал такой громкий и требовательный звук, что я сама от него вздрогнула.
Но есть в грязи я не привыкла. Да и хозяина еще нет. Я хоть и мать, но не ехидна, и должна проследить, чтобы наследник нашей норы поел.
Босая нога наткнулась на какой-то сор на полу, и я поморщилась. Нашла в углу ведро с водой, плеснула на доски, чтобы не поднимать пыль, и обнаружив за дверью веник, быстро смела мусор в кучку и собрав, бросила на дотлевающие в печи угли.
Единственное окно в этой хибарке было заляпано так, будто его мыли последний раз при царе Горохе, но на него сил уже не было. Сначала разведка.
У двери я нашла пару мягких суконных тапочек, которые пришлись впору. Сунула в них ноги и, затаив дыхание, потянула тяжелую деревянную дверь на себя. За дверью оказалось небольшое крыльцо с парой простых деревянных кресел. Воздух был свежим и сладким, пахло цветами. Я шагнула вперед и замерла.
Прямо перед домом раскинулся вишневый сад, весь в белом кружеве только-только начавших распускаться цветов. А за деревьями, в легкой утренней дымке, стоял он. Дом. Не дом — дворец! Три этажа, с белыми колоннами, с огромными окнами, какие я видела только на картинках усадеб девятнадцатого века. Я ахнула, невольно прикрыв рот ладонью. Так вот, значит, в какой я оказалась… глуши.
— О! Ты и оделась уже. Чего стряслось-то, матушка? Куда ехать надо? — голос, раздавшийся из-за пышного куста сирени, заставил меня вздрогнуть. Я как раз пыталась оценить масштаб усадьбы и прикинуть, сколько соток занимает этот, без сомнения, барский сад.
Мысли о том, что я — живой экспонат в каком-то навороченном историческом парке развлечений, казались все более убедительными. Из-за куста вынырнул мальчишка. В одной руке за спиной у него явно был какой-то груз, а на лице — смесь удивления и настороженности. Мой вид, очевидно, не вписывался в его привычную картину мира.
— Ты совсем пришел, или еще куда собираешься? — пропустив мимо ушей его подколку, спросила я тоном, которым обычно начинала допрос. — Завтракать будем, или разговоры разговаривать?
Мальчишка хмыкнул и с важным видом вытащил из-за спины мешок. — Все здесь, идем. Сегодня Бог послал масла и яиц. Аж почти дюжину! — гордо объявил он и, шлепая босыми пятками, прошмыгнул в открытую дверь.
Я вошла следом и чуть не запнулась о вставшего колом прямо на пороге мальчика. Он стоял, прижав к груди свой драгоценный мешок, и смотрел на нашу каморку так, будто в ней поселился как минимум ангел небесный с отрядом клининговой службы.
— Это что у нас, вроде как порядок? — он даже не говорил. Он шептал, словно боялся спугнуть видение.
— Вроде как, — подтвердила я, подталкивая его внутрь. — Что смогла, сделала. Окна бы еще помыть. Ты мне лучше скажи, рукодельник, вы здесь всегда жили? — я прошла к столу, давая ему время переварить шок.
А он переваривал. Стоял, хлопал своими огромными синими глазищами и шмыгал носом так, словно вот-вот собирался разрыдаться. Не то от счастья, не то от ужаса перемен.
Я вздохнула. Кажется, прошлая хозяйка этого тела была еще той… неряхой. Что ж, тем проще будет установить новые порядки. Я молча ждала, когда у мальчишки закончится загрузка новой операционной системы.
— Давай рассказывай, откуда снедь? — спросила я, решив, что лучшая тактика сейчас — это нападение. Или, в данном случае, дружелюбный допрос, чтобы разрядить обстановку, которая наэлектризовалась до состояния грозовой тучи.
Мальчишка сжал свой мешок так, будто в нем лежала не провизия на завтрак, а как минимум корона Российской империи. Он вскинул на меня свои огромные глаза, в которых плескалась такая смесь недоверия и страха, что мне стало не по себе.
— Кто это «вы»? — тихо спросил он. Я моргнула. Присела за стол, свела брови на переносице, прокручивая в голове наш короткий диалог. Он тоже опустился на табурет напротив, готовый, казалось, сорваться с места в любой момент.
— Ты про что вообще? — уточнила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Ты спросила… всегда ли «вы» здесь жили? — почти по слогам произнес малец, и я поняла, какой ляпсус допустила. Для него, одинокого мальчишки с больной матерью, это «вы» прозвучало как появление кого-то третьего. Невидимого и, возможно, опасного.
— А… вот оно что, — я шумно выдохнула, пытаясь изобразить на лице озарение, а не панику. — Да, знаешь… сегодня проснулась и что-то с головой у меня…
— Ну, знамо дело, — неожиданно серьезно кивнул он. — Три дня лежала и не ела ничего. А потом и пить отказалась, мол, на тот свет пора, — он старался бодриться, но голос его предательски дрогнул на последнем слове, и в нем прорвался такой надрыв, что у меня внутри все похолодело.
Я замерла, пытаясь представить картину его глазами. Мать, единственный родной человек, лежит пластом и объявляет о своем скором уходе. А он, совсем еще ребенок, не плачет, не бьется в истерике, а бежит добывать яйца, печет хлеб… Откуда в этом крохотном тельце столько взрослой стойкости?
Вся моя милицейская закалка и профессиональный цинизм дали трещину. Передо мной сидел не просто мальчик. Передо мной сидел маленький, уставший мужик, который выдюжил там, где сломался бы и взрослый.
— Вот, наверно, мозг немного от голода и потёк у меня, милый, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно мягче и теплее. — Что-то помню, а что-то — будто туманом заволокло. Давай-ка я яишенку пожарю, пока угли в печи не остыли. — Я бодро соскочила с табурета, решив делом доказать свои новые, жизнеутверждающие намерения.
Но мальчишка не сдвинулся с места. Наоборот, он еще сильнее прижал к груди свой мешок и уставился на меня так, будто я предложила не завтрак приготовить, а сплясать на столе канкан.
— Чего? — не выдержала я его взгляда.
— Ты же не умеешь, матушка, — прошептал он, и голос его становился все тоньше и тоньше, почти писком. — Ты и печи, как дьявола, боишься, — он смотрел на меня с неподдельным ужасом. И я поняла.
Умирающая, отрешенная мать его не сломала. Он к ней привык, он с ней справлялся. А вот я, бодрая, деятельная, предлагающая приготовить завтрак, — я была для него чем-то новым и совершенно непонятным. И, судя по всему, гораздо более страшным. Ну что ж, Алла Кузьминична, поздравляю с первым провалом на новом месте. Дурья твоя башка. Раскололась, как первоходок!
Мальчик, похоже, решил, что самому это сделать все же безопаснее, чем доверять миссию мне. Он встал и, небрежно толкнув меня плечом (ну, или мне так показалось), направился к печи.
Из-под загнета он выудил здоровенную чугунную сковороду. Из мешка извлек сверток. Развернул, и моему взору предстал круглый, отекший, желтый колобок масла, покрытый испариной. Настоящее, домашнее, источающее такой аромат, что в моем новом желудке заурчало с небывалой силой.
Рукой он щедро отхватил кусок и ловко размазал по сковороде. Следом началось действо под названием «Мастер-класс по разбиванию яиц». Шесть ударов о край сковороды. И вот уже сковорода с будущей яичницей скользнула внутрь печи, прикрытая заслонкой. Я наблюдала молча, подглядывая тайком. А так, делала вид, что увлеченно разглядываю свои ногти. К слову, они были на удивление ровными и аккуратно постриженными. В отличие от мальчишеских.
Ноги его были в пыли, что на ногах, что на руках, ногти грязные, а по форме — будто обкусанные.
— Хлеб порежешь? — он с опаской протянул мне нож. Видимо, проверка на профпригодность продолжалась. Или он просто боялся дать мне в руки что-то, чем можно было бы натворить бед покруче, чем испорченная яичница.
— Порежу, командир. Это мы можем, — я изобразила на лице самую обаятельную из своих милицейских улыбок. Пусть лучше думает, что у матери крышечку сорвало от голода, чем подменили на шпиона.
Моя задача сейчас — завоевать доверие этого мелкого, но явно очень самостоятельного человека. Он косился, не отрывая взгляда, пока я ловко орудовала ножом. От круглого, размером, наверное, с большую пиццу, ситника я отваливала толстые, исходящие паром, щедрые ломти. А что? Мы же после голодовки, надо наедаться впрок! Да и казалось мне, что одна этот каравай съем сейчас, обмакивая в жидкий, оранжевый, как закатное солнце желток.
— Ты куда столько? — голос его дрогнул, и он даже подскочил. — Это нам дня на три! Муки больше нет.
Опаньки. Вот те на. Не успела я нарадоваться своей новообретенной физической форме, как вылезла проблема продовольственная. А где, собственно, припасы хранятся? В этом домишке я не видела ни мешочков, ни банок, ни, естественно, привычных упаковок. Ничего, что намекало бы на стратегический запас.
— А где припасы можно глянуть? — спросила я, стараясь говорить буднично, как будто просто уточняю.
Он вздохнул, и в его голосе вернулась уверенность, даже какая-то бравада. Видимо, в вопросах выживания он был здесь единственной адекватной единицей.
— Где хранилось, там больше нет. Харитоновы складочек свой прикрыли на другой замок. Придется деньгу искать, и ключик новый заказывать. Но Кузьма это решит, маменька, Кузьма у вас головастый!
И вот тут-то меня осенило. Мои брови, которые уже привычно то поднимались, то хмурились, взлетели вверх. Он про себя? Кузьма? Неужели мой внезапно нарисовавшийся сын, про которого я только что узнала из чужих уст носит имя, как мой папенька?
В последнюю секунду я остановила себя от вопроса: «Кузьма — это кто?».
— А Харитоновы это кто? Тоже запамятовала, — я постаралась скрыть внезапно проснувшееся любопытство. Важно не спугнуть информацию, которая так и лезла из него. И, кажется, главное — не показывать, что я вообще ничего не помню.
— Харитоновы — это купцы, что у нас усадьбу арендуют. Пока не выкупили, — голос мальчишки поник, словно надувная игрушка, из которой резко выпустили воздух.
Я внимательно слушала. Купцы, арендуют, не выкупили... Значит, этот Кузьма-Головастый, как он себя назвал, не просто тут живет, а еще и какой-никакой владелец. Ну, или претендент на владение. Вот это поворот! Моя «экскурсия по музею» стремительно превращалась в какой-то квест с недвижимостью.
— А ты чего так расстроился? Из-за замка? — спросила я, стараясь придать голосу максимально нейтральные нотки. Ругать и учить его жизни, конечно, уже хотелось. Тем более, судя по всему, он приворовывал. Но этим его промыслом они, выходит, и жили?
Но по опыту знала: сначала собираем все явки, пароли, фамилии и клички, а уже потом распушаем хвост и наводим порядок. А сейчас я тут просто гостья из будущего, которая напрочь забыла, как вести себя в приличном (или неприличном) обществе.
— Ты ведь знаешь, что я боюсь, матушка, — он поднял на меня полные горечи глаза. И этот взгляд — такой взрослый, такой несчастный — заставил меня на мгновение забыть о моих собственных приключениях с машиной времени.
— Кого боишься? — уточнила я, внутренне готовясь к рассказу про материнскую смерть и страх остаться одному.
— Боюсь, что ты и правда продашь усадьбу. Земли почти все уже у Харитоновых. Осталась одна деревня, да вот дом. Папенька был бы жив — ни за что бы не допустил, — он резко отвернулся, делая вид, что ему срочно понадобилось проверить наш завтрак в печи. Но я, как бывший опер, по вздрагивающим плечам сразу поняла: мальчишка борется со слезами.
Причем отчаянно и с переменным успехом. Ого. Так это я, оказывается, тут главная злодейка, которая собралась все продать? А я-то думала… блажная мать без ума и характера.
Мне захотелось погладить его по голове, как когда-то я гладила своих горе-подопечных, которые мне доверялись. Но я одернула себя. Сентиментальность — последнее, что нужно сейчас. Да и пугать его своими… вернее, матушкиными переменами было нельзя.
Мне нужны факты, факты и еще раз факты. А потом уже можно будет включать режим учителя и наставника. Как говорится: «не до жиру, были б живы».
— Ну, папенька, значит, не допустил бы, — пробормотала я скорее себе под нос, узнав еще один факт. — А что, я уже обещалась дом-то продать? Или это у тебя просто такие… подозрения?
Продолжение можно прочитать на Литнете тут (синяя ссылка)