Маргарита стояла перед зеркалом в своих покоях, сжимая в руках серебряную ручку щетки так, что узоры впивались в ладонь. За спиной Фаншон молча расплетала ее рыжие волосы, но каждое прикосновение к коже головы теперь отдавалось болью – будто служанка выдергивала не пряди, а нервы.
— Ваше величество, сегодня король Наваррский...
— Я знаю.
За окном хрустел снег под сапогами гвардейцев. Где-то в коридорах Лувра скрипела дверь, и этот звук – такой обыденный – вдруг заставил Маргариту вздрогнуть. Как скрип эшафота.
Всего час назад мать провела пальцем по ее ключицам, как оценивая товар:
— Ты не девочка, Марго. Ты – мост между католиками и гугенотами. И если твой муж не спит в твоей постели, этот мост рухнет.
В зеркале ее отражение казалось чужим. Лицо, которое воспевали поэты, теперь напоминало маску – белое, гладкое, безжизненное.
Фаншон протянула флакон с духами:
— Жасмин, ваше величество. Его любит король Наваррский.
Маргарита резко отстранилась.
— Вылить.
Но когда дверь в покои открылась и в комнату вошел Генрих, она все же повернулась к нему с той самой улыбкой, которой одаривала гостей на балах – ослепительной, пустой.
— Bonsoir, mon mari.
Он пах вином и порохом. Не "королевским" амбровым ароматом, как ее братья, а чем-то грубым, мужским.
— Мадам.
Генрих не приближался. Он стоял у камина, где трещали дрова, и его профиль в прыгающих тенях казался высеченным из камня.
— Ваша мать...
— Я знаю.
Она сама подошла к нему. Шелк ночной рубашки скользил по бедрам, но внутри все было обледенело.
— Такова наша обязанность, не так ли?
Генрих вдруг схватил ее за запястье. Его пальцы – шершавые от клинка и уздечки – обожгли кожу.
— Ты дрожишь.
— Холодно.
Он рассмеялся – резко, без радости.
— Лжешь. Ты боишься. Не меня – этого. Его взгляд скользнул к кровати. Того, что я буду сравнивать тебя с другими.
Маргарита вырвала руку.
— А ты будешь?
Они замерли в странном противостоянии: король без королевства и королева без власти.
Генрих первым отвернулся.
— Нет. Потому что не коснусь тебя вовсе.
Он ушел, хлопнув дверью так, что с канделябра упала свеча. Воск растекся по полу, как слеза.
Фаншон бросилась тушить, но Маргарита остановила ее:
— Оставьте. Пусть горит.
Она смотрела, как пламя лижет паркет, и думала о Ла Моле.
Где-то за стенами Лувра завывал ветер. Словно вместе с ней плакал или смеялся.