– Люда… – он произнес ее имя впервые без отчества. Голос охрип. – Я… я не смеюсь. Честное слово. Просто… Он сделал шаг к ней. – Просто я думал… мы оба… такие одинокие. И злые. И стареем. И боимся. А тут… – он махнул рукой в сторону окна, за которым бушевала стихия и виднелись очертания их цветущего сада, – вот он, сад-то. Вырос. Сквозь асфальт, сквозь нашу злобу. Красивый.
Занавес поднимается сразу с грохотом разбитого горшка. Точнее, с пронзительного, способного разбить не только горшок, но и соседские стекла, крика.
– ОЛЕГ ВАСИЛЬЕВИЧ! ЧТО ЭТО БЫЛО?!
Люда выскочила на свой крошечный балкончик третьего этажа, как фурия, разбуженная в разгар менопаузального сна. На ней был старый, но еще державший форму халат цвета «увядший пион» и тапочки с помпончиками. Волосы торчали в стороны, как у испуганного ежа. Внизу, у подножия хрущевки, на жалком клочке земли, именуемом «двор», топтался сам виновник – Олег Васильевич. Рядом с его ногами лежали осколки некогда великолепного керамического горшка в виде слона и бедное, притоптанное растение – гордость Люды, редкий сорт пеларгонии «Розовый Фламинго», которую она выхаживала из черенка целых полгода. В руках у Олега Васильевича угрожающе поблескивал… футбольный мяч. Старый, видавший виды.
– Я?! – Олег Васильевич попытался вскинуть голову с достоинством, но спина хрустнула предупреждающе. – Это ваш балконный зоопарк висит как мина замедленного действия! Мяч сам прилетел! Законы физики, Людмила Семеновна, не отменяли!
– Законы?! – Люда аж подпрыгнула. Тапочки угрожающе захлопали. – Ваши законы – это запускать мяч во двор размером с носовой платок?! Вам сколько лет, Олег Васильевич?! Шестьдесят? Или уже сто? Играть в футбол?! У людей – дети, цветы, покой! А у вас – пенсионерский ад!
Соседки из окон уже высовывались, как сурки из нор. Интрига! Развлечение! Лучше любого сериала. Люда и Олег – местные «Ромео и Джульетта» на пенсии, только вместо любви – многолетняя холодная война, переходящая в горячие стычки по поводу всего: от парковки старенькой «Лады» Олега до запаха жареной рыбы из Людиных окон.
---
Люда Семеновна Петрова, 55 лет. Библиотекарь на пенсии. Живет одна в трешке, слишком большой после отъезда дочери Кати в Барселону. Квартира – музей прошлого: фото Кати в школьной форме, пыльные книги, фарфоровые слоники, которые когда-то собирал муж. Муж… Сергей. Ушел пять лет назад. Люда тогда думала – сердце разорвется. Оказалось, сердце – резиновое. Болит, тянется, но не рвется. Просто стало… пусто. Пустота заполнилась ворчанием на соседа, заботой о балконных цветах и поеданием варенья по ночам прямо из банки. Ее главный страх? Окончательно превратиться в ту самую «скучную старуху», о которой с таким презрением говорил Сергей. Или упасть в ванной и сгнить, пока не почувствуют запах. Стандартный набор.
Олег Васильевич Крутов, 60 лет. Инженер-механик. Живет этажом ниже в такой же трешке. Только у него – не музей, а склад. Инструменты, детали от давно разобранных мотоциклов, книги по квантовой физике и пыль. Много пыли. Жена Наташа умерла от рака десять лет назад. Дети – сын в Питере, погруженный в свой стартап, и вечно занятые внуки-подростки, общающиеся с дедом через редкие смайлики в смс. Олег пытался завести собаку – сбежала через неделю, видимо, соскучившись по нормальному общению. Остался мяч. И соседка сверху, которая вечно что-то роняла на его балкон. Его главный страх что он никому не нужен. Что его жизнь – это тиканье старых часов в пустой квартире. И что соседка Людка окончательно свихнется и зальет его сверху. Он ее… в общем-то, терпеть не мог. Такую же одинокую и злую, как он сам. Зеркало, которое орало на тебя с балкона.
---
После «Слона-герани» война перешла в активную фазу. Люда объявила бойкот. Не здоровалась, хлопала дверью, нарочито громко поливала цветы ровно в 7 утра в выходные, зная, что Олег любит поспать. Олег отвечал «артобстрелом»: включал старые пластинки с военными маршами на полную громкость, когда Люда пыталась вздремнуть днем, и «случайно» стучал шваброй по потолку во время уборки.
– Опять марши! – мысленно кричала Люда, зарываясь с головой в подушку. – Скоро у него парад Победы под моими окнами начнется! Или танки заведет в гостиной!
Олег же, слушая ее яростное хлопанье балконной дверью, бормотал:
– Истеричка… Совсем крыша поехала. Надо было еще «Катюшу» поставить…
Но судьба, как водится, любит поиздеваться. Или подтолкнуть. Резко. Однажды Люда, разозлившись на очередной грохот снизу, рванула в ванну, поскользнулась на мокром кафеле и грохнулась так, что аж звон в ушах стоял. Острая боль в лодыжке пронзила все тело. Она попыталась встать – не смогла. Паника. Та самая, из страхов. Лежать и сгнить? Сотовый – в спальне. Кричать? Кто услышит сквозь бетонные стены? Кто придет? Мысли метались, как пойманные мухи. И тогда, сквозь слезы боли и унижения, она постучала… шваброй. В пол. Отчаянно. Надежды – ноль.
Через минуту в дверь позвонили. Настойчиво. И раздался голос, которого она меньше всего ожидала услышать:
– Людмила Семеновна?! Вы там… живы?! Откройте! Что случилось? Я слышал грохот!
Олег Васильевич. Он стоял на площадке, в растерзанном свитере и стоптанных тапках, явно сбежав с дивана. Лицо было не злое, а… испуганное? Люда, ползя к двери, как подбитая птица, расстегнула цепочку.
– Упала… Нога… – выдавила она.
Олег вошел, окинул взглядом ситуацию. Никакой паники. Инженерный ум включился мгновенно.
– Никаких резких движений. Где болит? Здесь? – он аккуратно прикоснулся к распухшей щиколотке. Люда вскрикнула. – Перелом, наверное. Или сильный вывих. Скорая. Где телефон?
Пока Люда, красная от стыда и боли, указывала на спальню, Олег нашел телефон, вызвал скорую, нашел в морозилке пакет цветной капусты и приложил к ноге. Он действовал четко, спокойно, без привычного ворчания. Люда смотрела на его крупные, неуклюжие руки, осторожно поправляющие импровизированный «холод», на седую щетину, на морщины у глаз – карту прожитых лет. «А ведь он не такой уж и монстр…» – промелькнуло неожиданно.
Скорая увезла Люду. Диагноз: перелом лодыжки. Гипс. Костыли. Месяц минимум – инвалид. Вернулась она домой мрачнее тучи. Как жить? Как готовить? Как даже чай налить? Отчаянье накатывало волнами. И тут… снова звонок. Олег Васильевич. С пакетом.
– Держите, – протянул он, избегая глаз. – Наташа… моя покойная жена… тоже ломала ногу. Знаю, что нужно. Гречка, тушенка, фрукты… Чайник электрический купил, чтобы вам не прыгать. И… вот.
Он сунул ей в руки маленький горшочек с нежным розовым цветком. Той самой пеларгонией. Укорененный черенок.
– Ваш «Фламинго» … не весь погиб. Я… отросток спас. Вырастите новый.
Люда не знала, что сказать. Благодарить врага? Стыдно. Плакать? Неудобно. Она просто кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Олег буркнул что-то невнятное про «звоните, если что» и удалился.
С этого дня все изменилось. Олег стал… помогать. Не каждый день, но регулярно. Приносил продукты, выносил мусор, даже заваривал ей чай в новом электрочайнике. Разговоры поначалу были тягостные, односложные.
– Принес молоко. Куда?
– На кухню… Спасибо.
– Мусор полный. Вынести?
– Да… Спасибо.
Но постепенно лед тронулся. Однажды, глядя, как он неуклюже пытается разогреть ей суп, Люда спросила:
– Наташа… она у вас давно…?
Олег замер. Потом тихо:
– Десять лет. Рак.
– А Сергей… мой… ушел к другой. Пять лет назад. – призналась Люда. – Сказал, я стала… скучной.
– Дурак, – отрезал Олег, помешивая суп. – Скучные – это те, кто в 60 лет только о смерти да болячках думает. А вы… вы же цветы разводите. И орете громко. Не скучно.
Люда фыркнула. Неожиданно. Потом рассмеялась. Олег ухмыльнулся в ответ. Это был первый смех между ними за все годы соседства.
Оказалось, у них много общего. Любовь к старым советским комедиям. Ненависть к современной попсе. Оба обожали пирожки с вишней. Оба боялись… одиночества. И оба ненавидели свою управляющую компанию за вечные прорывы труб и бездействие.
– А знаете, Людмила Семеновна, – как-то сказал Олег, помогая ей пересаживать новый «Фламинго», – я тут подумал… Наш двор… он же убогий. Голая земля, один тополь полумертвый. А ведь место неплохое. Солнечное.
– И что? – насторожилась Люда. – Хотите футбольное поле разбить?
– Фигушки! – Олег хитро прищурился. – Я про сад. Цветник. Такой, чтоб ахнуть! Всем этим… – он махнул рукой в сторону окон соседок-сплетниц, – чтоб глаза на лоб полезли!
Идея «Сада Мести», так они его в шутку назвали, захватила обоих. Люда – мозг и дизайнер, знающий все о растениях. Олег – руки, спина, хрустящая, но рабочая, и неожиданный энтузиазм. Он рыхлил землю, таскал мешки с грунтом, мастерил из старых досок нехитрые клумбы. Люда, сидя на раскладном стульчике с костылями рядом, командовала:
– Олег Васильевич, левее! Нет, не туда! Розы туда нельзя, им полутень! А пионы – сюда, на солнцепек! А вот тут – хосты, они тень любят… Ой, да не так вы лопату держите! Дайте сюда!
Они спорили до хрипоты о сортах и цветовых сочетаниях. Соседи наблюдали за этим странным дуэтом с подозрением, переходящим в изумление. Что случилось с вечными врагами? «Уж не живут ли они вместе?» – шептались за чаем бабки на лавочке. Люда ловила эти взгляды и… улыбалась. Впервые за долгие годы ей было не до злости. Было интересно. И… весело. Она ловила себя на том, что ждет, когда Олег придет с работы (он подрабатывал сторожем в гаражах) или просто заглянет «проверить рассаду».
---
Сад расцветал. Буквально и метафорически. Алыми розами, нежно-синими дельфиниумами, белоснежными пионами, скромными бархатцами. Он стал местной достопримечательностью. Люда сняла гипс. И снова могла ходить! Они с Олегом отмечали это событие чаем с… пирожками с вишней. Сидели на его балконе, смотрели на их общее творение. Было тихо. Уютно. Странно… хорошо.
– Знаете, Людмила Семеновна, – начал Олег неожиданно серьезно, вертя пустую чашку в руках, – я вам… благодарен. За этот сад. И… за то, что не дали окончательно озвереть.
– Взаимно, Олег Васильевич, – улыбнулась Люда. – Без вас я бы, наверное, с голоду умерла. Или костылем себе что-нибудь отбила.
Они замолчали. Напряжение висело в воздухе, густое, как предгрозовая духота. Что-то важное, невысказанное, назревало годами ненависти и вдруг расцветшее за месяцы странной дружбы.
И тут грянул гром. Буквально. Небо потемнело мгновенно, хлынул ливень, как из ведра. Застучало по крыше, завыл ветер. Они вскочили, чтобы успеть закрыть окна в его квартире. Люда металась по комнате, хватая развешенное белье. В спешке, цепляясь за дверной косяк, она почувствовала, как что-то лопнуло у нее под халатом. На полу, прямо у ног Олега, упал… ее главный артефакт борьбы с гравитацией. Бюстгальтер с косточками. Розовый. Новый. Дорогой.
Наступила мертвая тишина. Гремел только дождь. Люда замерла, чувствуя, как горит все лицо, шея, грудь… Олег смотрел на предмет ее гордости и отчаяния на полу, потом медленно поднял глаза на Люду. В его взгляде не было ни насмешки, ни смущения. Было… что-то другое. Теплое. И немного грустное.
– Люда… – он произнес ее имя впервые без отчества. Голос охрип. – Я… я не смеюсь. Честное слово. Просто… Он сделал шаг к ней. – Просто я думал… мы оба… такие одинокие. И злые. И стареем. И боимся. А тут… – он махнул рукой в сторону окна, за которым бушевала стихия и виднелись очертания их цветущего сада, – вот он, сад-то. Вырос. Сквозь асфальт, сквозь нашу злобу. Красивый.
Он подошел совсем близко. Люда видела каждую морщинку у его глаз, седые щетинки на щеках, капли дождя на очках. Она не отводила взгляд. Сердце колотилось где-то в горле.
– Я, наверное, дурак, – прошептал Олег. – Старый, неуклюжий, с мячом вместо мозгов… Но… Мне с вами… хорошо. Не одиноко. И не скучно. Совсем.
Он осторожно, будто боясь спугнуть, взял ее руку. Его ладонь была шершавой, теплой. Люда не отдернула руку. Внутри все перевернулось. Страх, стыд, нелепость ситуации – все смешалось. И вдруг… прорвалось. Не криком. Слезами. Горячими, неудержимыми. Она плакала о годах одиночества, о предательстве Сергея, о страхе быть ненужной, о разбитом горшке, о больной ноге, о дурацком розовом лифчике на полу… Олег растерянно обнял ее, притянул к себе. Она уткнулась лицом в его поношенный свитер, пахнущий землей, мылом и… чем-то своим, мужским, уютным.
– Вот дура я… – всхлипывала она. – Старая дура…
– Ничего… – он гладил ее по спине, по седым, растрепанным вихрам. – Мы все тут дураки… Главное – вместе. И сад у нас есть.
---
Конечно, они не избежали соседского скандала. Через пару дней, когда Люда вышла во двор полить их сад, а Олег шел рядом, неся лейку, председательница ТСЖ, тетя Валя, не выдержала.
– Петрова! Крутов! Объясните наконец! Что это за безобразие?! – она ткнула пальцем то в них, то в цветник. – Вы сначала друг друга чуть не съели, теперь тут… – она запнулась, ища слово, – романы разводите?! На общем дворе?! И сад этот… самоуправство! Земля муниципальная!
Люда глубоко вдохнула, готовая выпустить пар. Но Олег опередил. Он спокойно поставил лейку, выпрямился, спина хрустнула, но он стойко промолчал, и сказал громко, чтобы слышали все выглядывающие из окон:
– Валентина Ивановна. Безобразие – это дыра в трубе у подвала, которая третий месяц течет. Безобразие – это мусорные баки, которые не вывозят. А сад… – он обвел рукой море цветов, – это красота. Которую мы сделали. На пустом месте. Вместо вашего безобразия. Хотите жаловаться – жалуйтесь. А мы… – он взял Люду за руку. Крепко. Она почувствовала, как тепло от его ладони разливается по всему телу. – Мы пойдем чай пить. С вишневым пирогом. Приглашаем всех, кто хочет красоту обсудить, а не гадости.
Он повел Люду к подъезду. За их спинами повисло гробовое молчание, нарушаемое только жужжанием пчел в розах. Тетя Валя открыла рот, закрыла, покраснела и… фыркнув, ушла. Это была их победа. Маленькая. Но важная.
---
Сад цвел. Буйно, наперекор всему: плохой почве, вечному недовольству тети Вали, возрасту своих создателей. Люда и Олег больше не враждовали. Они… были. Вместе. Ходили в поликлинику, выбирали новые цветы на рынке, смотрели по вечерам старые комедии, спорили о сортах роз и ругали цены на лекарства. Иногда Люда ловила на себе восхищенные взгляды соседок: «А Людка-то… похорошела! Глаза горят!» Она улыбалась в ответ. И поправляла новый, удобный лифчик без косточек. Розовый, конечно.
Однажды вечером, сидя на их любимой скамейке у Сада Мести (который теперь все называли просто «Садом Люды и Олега»), Люда спросила:
– Олег… а тебе не кажется, что мы… опоздали? Ну, вот так… сесть рядом. Без криков и разбитых горшков?
Олег взял ее руку в свою. Шершавая, теплая ладонь. Знакомая уже.
– Людк… Людмила Семеновна, – он поправился, но в глазах светилась усмешка. – Поздно – это когда в земле. А мы… – он кивнул на пылающие в закате розы, на их сад, на их руки, – мы просто вовремя одумались. До земли далеко. Еще цвести и цвести.
Она рассмеялась. Легко. И прижалась к его плечу. Плечо было твердым, надежным. Как и этот поздний, нелепый, смешной и такой неожиданно счастливый финал их личной войны. Настоящая любовь, оказалось, не имеет срока годности. Она прорастает. Иногда сквозь асфальт. Иногда сквозь разбитые горшки и дурацкие футбольные мячи. Главное – дать ей шанс.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕