Красиво шуршат под ногами осенние листья. Вдали слышен гул детских, немного затухших где-то на уровне глаз голосов. Тёмная и мокрая асфальтированная дорожка сплошь перекрыта жёлтыми и оранжевыми красками. Он здесь один и от этого становится ещё приятней. Юлий сходит с дорожки и прыгает в шуршащую листву, она тоже промокла и продрогшая, но утешающе уютна. Ноги не выдерживают, колени разбиваются о почву, и он падает. Глухой смешок с последующей улыбкой передают чистоту. Здесь ничего не хочется скрыть, всё что угодно можно выплеснуть наружу, даже можно своевольно на пустом месте упасть и зарыться в листьях. Промокшая кофта, продрогшие пальцы, бледная улыбка и сыреющий аромат, всё это одновременно касается твоей кожи, проникает в твой нос и впитывается в твою одежду. Юлий присел, теперь захотелось горячего чая с ягодой кисло-сладкого вкуса и под плед. В тёплые объятия манящей печали. Руки упираются в холодную почву, хочется подняться с земли, от этого на языке всплывает горечь.
- Почему ты здесь сидишь? - За спиной послышался близкий и для сердца незнакомый голос.
Юлий обернулся.
- Я… – Он быстро встал, прижал сумку к груди и ушёл, не сказав больше ни слова.
Дыхание тихонечко сбилось, голос куда-то пропал, но внутри не стало как уже ему привычно пусто, и даже не было тяжело. Только немного тоскливо и жадно, ведь сейчас ему можно было хоть что-то сказать. Карамельный взгляд скрыла листва, которая теперь шуршала не как осень, она шуршала подобно зиме, как только выпавший снег, похрустывала под ногами и прятала всё за собой. Скрывала неловкую внутреннюю тишину и листья.
Дома Юлия не ждал горячий чай, не ждал тёплый плед, не ждали близкие для нежности в груди объятия, его там, словно бы, никто не ждал. Глаза встретили привычный тёмный коридор, полупрогнившие сырые половицы, запах масляной краски, пыли и сладковатых с отголосками парфюмерного спирта духов. Мокрая кофта упала на доски, сумка разбилась о тумбу у двери. Ноги сквозь носки пробила прозябшая ясность холода и влаги. В глазах стало темно, так же темно, как и в этом коридоре. Дверь, казалось бы, давно растаяла за спиной, а он всё не кончался. Хотелось бы хоть раз здесь включить свет, чтобы вновь увидеть висящие на стенах с облезшими сейчас обоями картины, что раньше висели в метрах пяти друг от друга и радовали своей ясностью и красотой, почувствовать запах совершенно другой краски с примесью масел, более дорогих духов и ароматных свечей, что будто бы стояли везде и всегда невыносимо вкусно пахли. Становилось душно от этого аромата, но в душе так хорошо, что ты будто сходил с ума, уплывая с ними. За спиной стукнула дверь, и только тогда он очнулся. Как всегда, не помня, как дошёл до комнаты. Юлий сел на кровать. Очень отчего-то захотелось увидеть ту коробочку, которую он ему подарил, точнее, очень хотел, но побоялся. Рука опустилась за бортик кровати, проскользила по стене, собрав всю её пыль и перхоть. В руках он сжал металл, расцарапанный крохотными пальцами вручную, где-то под запястьем с внешней стороны ещё остался шрам. Коробочка, словно бы из золота, но на самом деле просто покрытая блестящей краской и лаком, сделанная из алюминия, расписанная узорами цветов и похожая на баночку из-под крема, была ценнее всех вещей, что были в этой комнате. Казалось, что, если бы вспыхнул пожар, Юлий бы хотел спасти только её и больше ничего, её одной было бы для него достаточно. Он открыл крышку, расправил фитилёк и внюхался. Аромат переплавленного и влитого в коробку воска захватил своими руками, пальцами и ногтями душу целиком, хотелось сгореть. Уха коснулась подушка, и тело сплелось вокруг свечи, подобно кошке, вокруг своих котят. Было спокойно, невыносимо хорошо и грустно, но всё, на что способен Юлий - лишь вдыхать этот густой и дымчато-сладкий аромат, что душил горло, оставляя на бледной коже отравленные синяки. Глаза сомкнулись и открылись лишь тогда, когда тьма уже погрузила комнату в состояние покоя, когда запах свечи уже развеялся и пах лишь тогда, когда маслянистая поверхность прислонялась близко к носу, марая кожу в своём блеске. Юлий сел, крышка была закрыта, а коробочка убрана на место до тех пор, пока снова не начнёт пахнуть так, как пахла и тогда, пока вновь не заставит её захотеть и забыть, будто ничего между ними и не было. Пока она не останется просто свечой, что создана для того, чтобы зажечься, осветить и погаснуть...
- …Больше ни для чего, - рука сжала рубашку на уровне груди, несколько слов упало с сиплых губ и на осколки разбились.
Ткань рвущихся пуговиц пощекотала кожу, наделась футболка, и он снова лёг, желая вновь сладко от таких трепещущих мыслей заснуть, почувствовать горечь его кофе, сладость чьих-то новых духов и хват грубой, загорелой кожи, совсем не похожей на кожу Юлия. Хотелось ощутить на себе тепло, не обязательно его, хоть чьё-нибудь, хоть чьё-то, чтобы рука, хотя бы одного человека касалась его с горячим теплом и заботой. Ему просто хотелось, чтобы его кто-то обнял и всё бы, словно бы стало хорошо, всё стало бы как раньше, и он бы начал, может, замечать чужие цвета и слышать звуки бьющегося сердца не только у себя в груди, а может, и ещё у кого-то. Руки плотно обхватили колени, лицо спряталось в прозябшую ткань и застыло, душа мягко перестала дышать, только тихонько, себе в ноги, заплакала.