Роман «Звёзды падают и опять взлетают» глава 3 «Перемены в СССР» часть 91
Мария Романовна Хаванова взглянула на пирожные оставшиеся на прилавке.
— Тьфу! — вырвалось у неё. — Забыла ей пирожные отдать.
— Так иди догони, — посоветовала ей Перпету́я Дормедо́нтовна.
— И правда, вы тогда пока постойте, я быстро! — сказала ей продавец кулинарии.
— Да уж, конечно, постою, — улыбнулась старушка-покупательница. — Куда мне деваться-то, раз уж такое дело.
Мария Романовна схватила пирожные и выбежала из кулинарии. Татьяна Ширяева шла, покачивая крутыми бёдрами. Мужчина загляделся на неё, поскользнулся на припорошенной снегом наледи и чуть-чуть не упал. Жена показала ему кулак и ворча пробурчала вслед женщины, привлёкшей взгляд её мужа:
— Ходят тут всякие. Женатых мужиков с пути праведного сбивают.
«Да, Танька такая!» — мысленно согласилась с ней продавец. — «Танька-а!» — окликнула она Ширяеву.
Но Татьяна шла и не реагировала на её крик. Душа её ликовала от того, что она не потеряла сноровку владеть сердцами мужчин, любителей приключений. Вспомнив о произошедшем в кулинарии, Ширяева в душе́ удивилась: «Ну надо же, а, как быстро всё меняется! Хотела я Романовну на чистую воду вывести, а получилось наоборот. Ну и жизнь пошла!»
Татьяна собралась свернуть за угол дома, но остановилась в раздумьях: «Ванька-то уж с мамой, наверное, меня заждался. Пельмени сварил, а я всё шляюсь. И жрать хочу, и письмо в политбюро написать срочно надо».
Она взглянула на наручные часы, не зная, что предпринять: «Вернуться домой или сходить за конвертом?» Но чувство долга пересилило, и она решила: «Я же коммунист! Пойду до киоска «Союзпечать» добегу. Конверт куплю, а потом домой. Пельмени меня так и так дождутся, а совесть будет донимать, если рацпредложение в политбюро не напишу».
Знакомый голос вывел Татьяну из раздумий, она оглянулась на него.
— Ширяева-а! Пирожные-то забыла! — напомнила ей Хаванова. Татьяна посмотрела на неё недоумевая. — Тебя же кричу, пирожные возьми! — подходя к ней, сказала продавец.
— Нет, спасибо, не надо, — Татьяна махнула рукой.
— Ну как не надо? — стала настаивать продавец. — Мать-то мою, помяните!
— Мы её вместе с Брежневым пельменями помянем!
От её слов обида взыграла в душе у продавца. Сетуя, она проговорила:
— У вас всё не как у людей. Отказываться же нельзя, когда дают поминать.
— Кому нельзя, а кому и можно. Надоела ты со своими пирожными. Что мы их не едали, что ли? — хамовато ответила ей Ширяева и пошла дальше.
— Да ну вас всех к лешему! — С обидой в голосе пожелала продавец и вернулась в кулинарию.
Перпету́я Дормедо́нтовна увидев её с пирожным, переспросила:
— Так что это ты назад с ними вернулась? Неужто не догнала?
— Догнать-то догнала, а она не взяла. И куда вот теперь их? Сама бы съела, да мне нельзя.
— Ну так продай, — посоветовала ей старушка. — Всё ж таки сорок четыре копейки на дороге не валяются.
— Продала бы, да вид уже нетоварный. Может, вы возьмёте? — предложила покупательнице Хаванова. — Матушку мою помянете.
— Конечно, помяну! — обрадовалась Перпету́я Дормедо́нтовна. — Не пропадать же пирожным! Я хоть и не сильно сладкое люблю, но память матушки твоей, уважу. С удовольствием с пирожными чаю попью.
— Ой, спасибо!
— Да не за что! А как мать-то твою покойную звали?
— Лидия.
— Надо запомнить, — взяв пирожные, озадачилась Перпету́я Дормедо́нтовна.
— Да запомните. Память-то у вас ещё ой-ё-ёй!
— Ну всё, до завтра! — раскланялась покупательница. — Пошла я винегрет есть. Жива-здорова буду, так завтра ещё приду.
— Да живите подольше! На тот свет торопиться ни к чему.
— Тоже верно! Уж куда-куда, а туда точно не опоздаю.
— Вот и идите с Богом! — натянуто улыбаясь, пожелала Мария Романовна, уже не зная, как побыстрее выпроводить нудную покупательницу.
— А что это ты меня из кулинарии гонишь? — почувствовав, что ей не рада продавец, задала вопрос старушка.
— Да вовсе и нет.
— А деньги-то ты за винегрет-то с меня не взяла, а уже выпроваживаешь!
— Точно! А я и совсем забыла.
— Ну так, а я-то помню! Ну что же ты, Романовна, такой забывчивой стала? Так и до недостачи доторговать недолго.
— Да с этой Танькой и её сыновьями — это запросто…
***
Тёща лепила пельмени и между делом поглядывала то в окно, то на часы.
— Чёй-то долго Таньки нет. Ушла и с концом, — обеспокоилась она. Посмотрев на зятя, покачала головой и продолжила разговор: — Мы уж скоро с тобою всё тесто оприходуем. Ну, где вот её черти носят?
— Она же сказала, что в кулинарию пошла. Есть захочет — придёт, — спокойно ответил Иван. — Ты лучше не отвлекайся, а пельмени лепи.
— Так я и леплю, — Галина вздохнула, а потом положила слепленный ею пельмень на противень, и взялась лепить другой. Мысли о дочери не давали ей покоя. Не прошла и пара минут, и она опять взволнованно сказала: — Как бы чё она в кулинарии не отчудила. А то посадят в тюрьму и будет тогда на небо в клеточку смотреть.
— Да брось ты! — Зять взял щепотку муки и припудрил ею стол, а потом продолжил раскатывать сочни* для пельменей. — Ну кто её посадит? — Задал он вопрос тёще и сам ответил на него: — У неё же четверо несовершеннолетних детей! Да и билет компартии в кармане.
— Да подь ты с э́нтим билетом, — проворчала на него Галина. — Вот когда будешь ей передачки в тюрьму носить, так помянешь тогда мои слова.
— Да хватит уже каркать! — Иван повысил голос на тёщу. Волнение за жену нахлынуло на него.
— А ты не кричи на меня, а то вот возьму да шаба́ркну** тебя тем, что под руки попадётся, тогда будешь знать, — предупредила она и потянулась к горшку с фиалкой, стоящему на подоконнике.
— С ума-то не сходи! Танька тебе за эту фиалку глаза выцарапает.
— Не посмеет, я же её мать! А ты помалкивай, пока я в тебя э́нту фиалку не запустила, а то вишь чё как раздухарился***. Думаешь, если ты мужик, то на меня орать можно? Я хоть и баба, но постоять за себя всегда смогу, а нет, так советская власть за меня заступится и в обиду не даст. Я же как-никак вдова инвалида ВОВ! — напомнила ему Галина.
— Сильно много вам, бабам, советская власть воли дала.
— И правильно сделала! Ну не вам же, кобелям, ей волю давать?! — Заявила Галина зятю. Он промолчал. Она опять выглянула в окно и не увидев дочь, взволнованно проговорила: — И где вот она шля́ется столь время?
— Я же тебе говорю: в кулинарию она пошла, а потом в киоск собиралась за конвертом. Ты же её знаешь! Она любит языком трещать.
— Зря ты её надоумил письмо про гамаши в политбюро написать. Ой, зря, — заголосила тёща.
— Да я же пошутил.
— Ну ты же зна́шь, что она шуток не понима́т!
— Знаю, но нашло на меня что-то.
— Нашло на него. Смотри, как бы э́нто нашло, тебе боком не вышло, — обеспокоилась Галина. — У тебя же детей четверо, а ты всё шутки шуткуешь, — пристыдила она его.
— Это у Таньки четверо, а у меня трое, — уточнил Иван. Желваки у него заходили ходуном, от нервного напряжения.
— А вот э́нто ты бы мог мне и не говорить. Я на память ещё не жалуюсь.
— Мог, да не смог. Обидно мне, что она Ленку от начальника нагуляла.
— Да уж чё тепе́ря**** про э́нто вспоминать? Дело-то прошлое. Прости и забудь.
— Да ведь Ленка-то каждый день перед моими глазами мелькает. Ну как тут забудешь? Я смотрю на неё, а душа моя кровью обливается, — разоткровенничался зять. Его голубые глаза, наполнившись слезами, заблестели.
Сердце у Галины затрепетало от жалости к нему, и она поспешила дать совет:
— А ты не смотри. Уж немного потерпеть-то осталось: Ленка через год другой замуж выскочит. Уж кто-кто, а она точно долго в девках не засидится.
Из подъезда донёсся стук каблуков с металлическими набойками. Иван радостно сообщил:
— Тёща, Танька идёт! — Иван соскочил с табуретки и включил конфорку, на которой стояла кастрюля с водой для пельменей.
— А ты как догадался? — смеясь, полюбопытствовала Галина.
— Так она набойками на каблуках цокает как кобыла подковами на весь подъезд!
— И то верно! — согласилась с ним тёща. — И как ей только не лихо в её-то годы на таких каблучи́щах ходить? Уж ведь не молоденькая.
— Так она так-то ещё и не старая, в свои-то тридцать пять лет.
— Ну и не сказать, чтобы шибко молодая, — стояла на своём тёща.
Послышался звук открывающейся входной двери и голос Татьяны:
— Есть хочу! Пельмени скорее варите!
— Так кастрюля давно уж на плите стоит. — Доложил Иван. — Мы с тёщей ждём тебя и никак дождаться не можем.
— Неужто соскучились по мне? — игриво переспросила его жена.
— А-то нет, что ли? — подойдя к ней, ответил Иван вопросом на вопрос, помогая снять пальто.
Галина выглянула из кухни и с укором проговорила:
— Тебя только за смертью посылать.
— А чё за ней посылать? — с улыбкой посмотрела на мать Татьяна. — Она сама без приглашения явится, когда время придёт.
— Тьфу-тьфу-тьфу, — с опаской сплюнула через левое плечо мать.
— Я всю кулинарию на уши поставила, а таракан-то взял и ожил, — сообщила Татьяна новость.
— Как это ожил? Воскрес, что ли? — переспросила мать.
— А Бог его знает… — Татьяна повела плечами. — Неудобно как-то получилось, наехала я на продавщицу, а она и не виновата была.
— Ну, я же тебе говорила, что архаровцы всё выдумали, а ты потом за них краснеть будешь, да так всё и вышло. Ну нет, чтобы меня послушать. Эх, ты…
— Ну кто же знал-то, мама?! — Она вздохнула, помахала конвертом и оправдываясь, сказала: — В жизни всякое бывает! Лучше лишний раз перебдеть, чем недобдеть. Конверт вот купила, — Татьяна прошла на кухню и положила конверт на сервант, а потом помыла руки и добавила: — Пельмени поем, да письмом в политбюро займусь.
— И не лихо тебе на э́нту писанину время тратить? — удивилась Галина. Писать она не любила и даже подписывать поздравительные открытки просила внучку.
— Не лихо. Кто, если не я, мам?
— Ты бы лучше бельё постирала, чем кляузы строчить! — укорила её мать.
— Это вовсе не кляузы, а рацпредложение, — возразила ей дочь. — Ты даже себе и представить не можешь, какая экономия будет по всей стране, если гамаши сантиметров на десять-пятнадцать короче шить будут.
— А тебе-то от э́нтого польза кака́?!
— Как это какая? — Татьяна выпучила глаза на мать. — С меня гамаши сползать не будут, а то подтягивать их уже до чёртиков надоело.
Иван хмыкнул, глядя на жену с тёщей, подошёл к кастрюле, приоткрыл крышку и сказал:
— Ещё чуть-чуть и пельмени можно будет спускать!
— Да поскорей бы уже, а то в животе кишки урчат.
Убирая со стола всё лишнее, Иван пустил голубка, Галина зажала нос. Татьяна не сдержалась и прикрикнула на мужа:
— Ты что, совсем, что ли, сдурел? Я есть собираюсь, а ты мне тут воздух испортил, — она залезла на табуретку и открыла форточку.
— Прости, царица моя, не сдержался, — выходя из кухни, извинился Иван, покраснев от стыда, и закрылся в туалете.
— Вот и возьми его… Тьфу-у, срам-то какой, — с зажатым носом, возмутилась Галина.
— Мам, ты видишь, что он творит? Вот как мне с ним жить?
— Да вижу, я вижу. Обожрался паразит. Ел, да ел, пока тебя не было. Никак остановиться не мог. Дорвался до пельменей.
— Ну почему сразу паразит-то?
— А как мне его ещё-то назвать, Танька?!
— Как-как? Ну, не так ведь? — неожиданно заступилась за мужа дочь. — Не любишь ты его, мама? Ой, не любишь!
— А за что мне его любить-то? — искренне удивилась мать, как будто забыв, что ещё буквально несколько часов назад, её какой-то неистовой силой тянуло к зятю. — Ты за него замуж вышла вот и люби! А мне есть кого любить и без него.
— Кого? — Татьяна вытаращила глаза.
— Ну как кого? — сделала паузу Галина. — Тебя, Любку, Ирку, да и внучат, кого еще-то? Ты чё мне таки́ глупые вопросы-то задаёшь?
— А то и задаю. Я вот, например, Ленку не люблю, — призналась матери она.
— Как это не любишь? — оторопела Галина.
— Не люблю и всё тут. — Татьяна похлопала себя по правому подреберью и добавила: — Она у меня уже вот тут, в печёнке сидит.
Галина от её слов ужаснулась:
— Да как ты тако́ говоришь-то?! Ты же мать, а она дочь твоя! Дочь!
— И что с того? А я вот терпеть её не могу. — В глазах Татьяны появились слёзы.
— Танька, я вот что тебе скажу: Ленку побыстрее замуж выдавай, а то она Ваньке уже осточертела, да и тебе тоже. Ты меня поняла?
— Мама, да какой замуж? Когда ей ещё только семнадцать, да и жениха, подходящего пока что не подвернулось.
— Мое дело сказать, а то, как бы до греха дело не дошло, — Галина перекрестилась. — Или ты её на тот свет отправишь, или она тебя, помяни моё слово.
— Не каркай, мама.
— А тут хоть каркай, хоть не каркай, всё и так ясно.
Крышка на кастрюле раздражённо задребезжала, словно пытаясь отвлечь от неприятной для неё темы разговора.
— А вода-то уж закипела! — Объявила Галина и протянула дочери противень с пельменями. — Вари пельмени, Танька!
— Мам, давай ты! — попросила Татьяна и села на табуретку. — А то я чёй-то устала.
— Лентяйка ты, Танька! Почти до обеда проспала, а тепе́ря вот даже самой для себя пельмени сварить лень.
— Ну, мам, — дочь виновато посмотрела на неё.
— Ладно уж, и то ли, сварю, — пошла на уступки мать. — Чё только ради дочери не сдела́шь, если любишь её…
Пояснение:
сочни* — тонкие небольшие лепёшки для пельменей
шаба́ркну** — стукну
раздухарился*** — разгорячился
тепе́ря**** — теперь
© 13. 08. 2025 Елена Халдина
В первую очередь буду публиковать продолжение романа в Телеграм.
Жду вас в Телеграм
#рассказы #роман #семейныеотношения #дети #истории #ЕленаХалдина #мистика #ЗвёздыПадаютИопятьВзлетают #детектив #СССР
Запрещается без разрешения автора цитирование, копирование как всего текста, так и какого-либо фрагмента данного романа.
Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны.
Продолжение романа «Звёзды падают и опять взлетают» глава 3 часть 92 Правда-то глаза колет будет опубликовано 15 августа 2025 в 07:55 по МСК
Предыдущая глава ↓
Прочитать все романы можно тут ↓