Дождь, начавшийся ещё ночью, не утихал. Он барабанил по жестяной кровле их огромного дома – памятника десяти годам борьбы, кредитов, залитого в бетон пота и криков: «Ещё левее! Держи!». Анна помнила, как Слава, весь в пыли и цементе, обнял её тогда на голом каркасе будущей гостиной. Его губы, соленые и потрескавшиеся, прилипли к её виску: «Наш форт, Ань. Выстоим против всего». Она верила. Слепо.
Теперь в «форте» царил хаос. Не сквозняк отчаяния, а взрывная волна ярости, оставившая после себя руины. Анна стояла посреди гостиной, прислонившись к косяку, лицо белое, как стена. На полу валялись осколки вазы – той самой, что они купили на первую прибыль «Славяны». Слава метался по комнате, его лицо было искажено не просто гневом, а физическим отвращением. В руке он сжимал листок из поликлиники.
Бизнес. «Славяна», их гордость, цех по обработке дерева, кормивший полпоселка. Дом. Дети? Не сложилось. «Потом, когда на ноги встанем», — отмахивался Слава. «Потом» растворилось в бесконечных отчётах и звонках поставщиков. А теперь это.
— Хламидии, Аня! – он швырнул листок ей под ноги. Голос не кричал, он визжал от бешенства и брезгливости. «Х-Л-А-М-И-Д-И-И! У меня! Откуда?! Говори! Откуда?!
Она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не буквально, но ощущение было таким же. Годовая ложь, тщательно выстроенная стена – рухнула в одно мгновение от одного медицинского термина.
— Слав… я… – она задыхалась, слова застревали в горле комом стыда и ужаса.
—Ты что, блин?! – он шагнул к ней так близко, что она почувствовала его горячее дыхание. — Я тебе верил всё это время, когда ты ныла, что устала, что голова болит, что не в настроении! А ты… ты где шлялась?! С кем?! – Он ткнул пальцем в листок.
— Это твой подарок?! Твоя «любовь»?!
Тот отдых. Море, пахнущее солью и иллюзией. Вино лилось рекой, но тревога уже грызла. Он был странно замкнут последние дни перед отъездом, ходил мрачный. А потом – этот визит к местному урологу… «Профилактика», – буркнул он. Она тогда вздохнула с облегчением – не догадался. Наивная.
— С кем, Аня?! – его рёв потряс стены. –Имя! Я требую имя!
Она закрыла лицо руками.
— Неважно… Кончилось… Я прекратила! Месяц назад! Я хотела все забыть, наладить… – её голос был жалким писком.— Хотела наладить?! – он захохотал, звук был страшный, ненатуральный. — Наладить, заразив меня этой дрянью?! Прекратила? Месяц назад? О, как благородно! А до этого ты сколько трахалась на стороне, приползала ко мне, целовала… – он вытер губы тыльной стороной ладони с таким выражением, будто снимал паутину с падали.
— Боже… Я целовал тебя. Спал с тобой. А ты… ты несла эту заразу в наш дом!
Он вдруг замолк. Дышал тяжело, ноздри раздувались. Пустота в его глазах сменилась ледяной, расчетливой яростью.
— Собирай свои вещи. Сегодня же. Всё, что можешь унести. Остальное – выброшу или сожгу.
— Что?! Слава, куда я пойду?! Это мой дом тоже! – в её голосе прорвалась паника.
— Твой дом? – он усмехнулся. – Твой дом был там, где ты раздвигала ноги для какого-то ублюдка, подцепившего тебе эту мерзость! Теперь твой дом – там, где захочешь. Но не здесь. Здесь – моя территория. И ты на ней – грязь. Убирайся. Пока я не выставил тебя пинком под зад на глазах у всего поселка.
Он подошел к двери, распахнул её. Холодный, влажный воздух с дождем ворвался внутрь.
— У тебя час. Потом меняю замки. И если увижу твою шкуру где-то рядом – не обессудь. – Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.
Анна металась по дому, швыряя вещи в чемоданы и сумки. Руки дрожали, слезы заливали лицо. Хламидии. Слово жгло мозг. Не болезнь – клеймо. Позор. Он не просто узнал об измене – он узнал через физическое предательство, через заразу, принесенную в их постель. Это было в тысячу раз страшнее пьяного признания.
Она вытащила чемоданы на крыльцо под косой дождь. Соседский занавес на противоположной стороне улицы шевельнулся. Видели. Услышали. Весть разнесется по поселку быстрее ветра. Не «Анка изменила», а «Анка Славу хламидиями наградила». Картина была слишком сочной, слишком мерзкой для сплетен.
Она сняла квартиру на окраине поселка, в убогой пятиэтажке. Две комнаты с убитой мебелью и запахом сырости. «Форт» с его теплом, простором, их историей – остался там, за забором, под охраной его ненависти. Первые ночи она не спала, прислушиваясь к каждому шороху, ожидая, что он всё же пожалеет, позволит вернуться, поговорит. Но тишина была абсолютной. Только звонок его адвоката через три дня: «Анна Васильевна? Документы на развод и иск о разделе имущества готовы. Пришлю курьером. Будьте готовы к суду».
Квартира стала клеткой позора. В магазин она ходила с опущенной головой, чувствуя на себе тяжелые, осуждающие взгляды. Старые «подруги» пропали. Только Людка как-то столкнулась с ней в аптеке.
— Ань… – начала она, копаясь в сумке, избегая взгляда. – Как ты? Слышала… ну… про Славу и про… твою болячку. Жесть. Он, конечно, сволочь, что выгнал…– Но в её глазах читалось другое: Сама виновата. Довыёживалась.
— Лечилась? – спросила Людка с неприкрытым любопытством.
— Да, – коротко бросила Анна, чувствуя, как горит лицо. — Уже всё чисто.
Эти слова – «всё чисто» – теперь звучали как жалкое оправдание.
— Ну… молодец, – фальшиво улыбнулась Людка. – Держись.
И поспешила ретироваться.
Звонок Сергея был предсказуем. Трусливый, визгливый голос в трубке:
— Аня?! Это правда?! Про хламидии?! У Славы?! Ты что, больная?! Я же тебе говорил, что я подцепил где-то, надо было не спать тебе какое-то время с мужем.
— Я вылечилась. Сразу, как только… прекратила, – сквозь зубы процедила она.
— Боже… Аня, ты понимаешь… Жена… Если она узнает… Я… я не могу рисковать! Никогда больше не звони мне! Слышишь?! Никогда! И… и проверься ещё раз, на всякий! – и отбой.
Ещё один гвоздь. Год страсти – и вот итог: панический страх и обвинения. Она была для них всех теперь только источником заразы и позора.
Зал суда пахнет пылью и формализмом. Анна сидит одна, стараясь не смотреть в сторону истца. Но не смотреть невозможно. Слава. Холодный, собранный, в отличном костюме. Рядом – его адвокат, а чуть поодаль – она. Ирина М. Спокойная. Деловая. В строгом костюме. Она не смотрит на Анну. Читает бумаги. Её присутствие – демонстрация: Ты заменена. Надежно. Чисто.
Судья монотонно перечисляет иски. Дом. Бизнес. Банковские счета. Автомобили. Адвокат Славы требует разделить все «с учетом вклада сторон и морального ущерба.
— Ваша честь, – голос Славы режет тишину, металлический, без эмоций. – Прошу обратить внимание. Супруга не только нарушила узы брака, но и, ведя аморальный образ жизни, подвергла мое здоровье серьезной опасности. Медицинское заключение прилагается.
Он кивнул адвокату. Тот протянул судье знакомый листок. Анна сжала кулаки, ногти впились в ладони. Моральный ущерб. Здоровье. Он выставляет её грязной больной бабой на весь суд.
— Я… я вылечилась сразу! Я не знала! – сорвалось у неё, голос дрожал.
Слава впервые смотрит на неё прямо. Взгляд – как удар ледяной сталью.
— Не знала? – он еле заметно усмехнулся. – Анна Васильевна, вы взрослый человек. Вы вступали в связь на стороне. Ответственность за последствия, в том числе за своё здоровье и здоровье законного супруга, лежит на вас. Незнание – не оправдание. Особенно когда речь идет о таких… последствиях.
Он произнёс это слово с особой язвительностью.
— Ваши действия нанесли мне не только душевную, но и физическую травму, а также поставили под угрозу мою репутацию в бизнесе и посёлке. Я настаиваю на компенсации морального вреда и пересмотре долей в имуществе в мою пользу.
Адвокат Анны пытался что-то говорить про совместно нажитое, про её вклад в бизнес (бухгалтерия, кадры), но слова тонули в ледяном презрении со стороны истца и его представителя. Ирина М. тихо что-то шептала Славе, указывая на пункт иска. Он кивал. Она помогала ему добивать.
Перерыв. Анна, стараясь держаться прямо, вышла в коридор. Слава и Ирина шли ей навстречу. Они не брались за руки, но их синхронность, спокойствие, деловая сдержанность – все кричало о новом, крепком союзе. Слава прошел мимо, не повернув головы. Ирина бросила на Анну быстрый, оценивающий взгляд – не злой, не торжествующий. С брезгливым любопытством, как на что-то неприятное, но не опасное. И пошла за ним.
Анна прислонилась к холодной стене. В ушах звенело. Не от боли в ногах – их не было. От боли в душе. От унижения. От осознания полного, безоговорочного краха. Расплата была полной: позор, изгнание, одиночество, финансовый крах (суд явно клонился не в её пользу), и самое страшное – ледяное, непреодолимое презрение человека, который когда-то любил её больше жизни. И понимание, звучавшее гулко в такт ударам сердца: Она сделала это сама. Прощения не будет. Ни от него. Ни от посёлка. Никогда – и от себя самой. Дом, когда-то бывший крепостью, теперь был лишь пунктом в исковом заявлении. А её тело, хоть и физически здоровое, чувствовало себя клейменым знаком «нечисто». Дождь за окном суда стучал по подоконнику, смывая последние следы её прежней жизни.