Комната наполнилась густыми сумерками, когда Виктор услышал шаги в коридоре. Он сидел за своим рабочим столом, разбирая конспекты по экономике, и сразу понял — это отец. Эти тяжёлые, нарочито громкие шаги он узнал бы из тысячи. Дверь распахнулась без стука.
— Вот где ты прячешься, — раздался хрипловатый голос отца. Николай Петрович стоял на пороге, широко расставив ноги, как будто входил не в комнату сына, а завоёвывал неприятельскую территорию. В руках он сжимал стопку мятых рубашек.
— Мне нужно сосредоточиться, — тихо сказал Виктор, не отрываясь от тетради. Его пальцы слегка дрожали, но он сжал карандаш крепче.
— А мне нужно положить вещи, — отец шагнул к шкафу и потянулся к дверце.
Виктор вскочил так резко, что стул с грохотом упал на пол.
— Не трогай мой шкаф!
Николай Петрович медленно повернулся. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось вырезанным из старого дуба — жёсткие морщины, глубоко посаженные глаза, тяжёлый подбородок с трёхдневной щетиной.
— Ты это... мне? — он произнёс слова с нарочитым удивлением, растягивая гласные.
— Да, тебе. В моём шкафу лежат мои вещи. Я не хочу, чтобы кто-то их перекладывал.
Отец засмеялся — коротко, беззвучно, только плечи дёрнулись.
— Сыночек, да ты забыл, кто в доме хозяин? — он сделал шаг вперёд, и Виктор почувствовал знакомый запах — дешёвый табак, пот и что-то ещё, металлическое, что всегда ассоциировалось у него с опасностью. — Ты носишь мою фамилию. Моё отчество. Это я решаю, где что лежит.
Виктор глубоко вдохнул. Ему было двадцать, а не двенадцать, когда он дрожал перед этим человеком. Он выпрямился во весь рост — теперь он был на полголовы выше отца.
— Если тебе так нравится напоминать про фамилию, я могу её поменять. На мамину. И отчество тоже.
Глаза Николая Петровича сузились до щелочек. Он швырнул рубашки на кровать и сжал кулаки.
— Ты что, совсем обнаглел? Это я тебя не воспитывал, вот ты и вырос неблагодарной сволочью!
— Нет, — Виктор медленно обошёл стол, держась на расстоянии вытянутой руки. — Ты не воспитывал. Ты бил. Маму. Меня. Даже Ленку, когда ей было два года. Помнишь?
Отец побледнел. На лбу выступили капли пота.
— Кто тебе... Это всё твоя мамка наговорила?
— Нет. Я помню. Каждый удар. Каждый твой крик. — Виктор указал на шрам над бровью — тонкую белую ниточку. — Вот это я получил, когда пытался закрыть маму от тебя. Мне было двенадцать.
Николай Петрович дёрнулся вперёд, но Виктор был готов. Годы тренировок в секции бокса не прошли даром — он ловко увернулся, поймал отца за запястье и резко развернул его руку за спину.
— А-а-аргх! — отец скривился от боли.
— Я не маленький мальчик, которого можно запугать, — Виктор говорил тихо, почти шёпотом, чувствуя, как дрожит тело отца под его руками. — И если ты хоть раз поднимешь руку на маму или Лену, я лично отведу тебя в полицию. У тебя же судимость, да? Думаю, они быстро вспомнят, за что.
Он отпустил отца. Тот пошатнулся, потирая запястье.
— Ты... ты не понимаешь... — голос Николая Петровича внезапно стал старческим, дрожащим. — Я же исправился. Я хочу быть хорошим отцом.
Виктор посмотрел в эти глаза — мутные, с красными прожилками — и увидел там только страх. Страх перед тем, что он больше не может контролировать эту семью.
— Уходи, — сказал Виктор. — И забери свои рубашки. В моём шкафу для них места нет.
Когда дверь закрылась, Виктор опустился на кровать. Его руки дрожали. Он взял фотографию со стола — они с мамой и Леной на пикнике два года назад. Мама смеялась, разливая компот по стаканам, Лена строила рожицы в камеру. Без отца. Всегда без отца.
Он вспомнил тот день, когда мама привела Николая Петровича обратно. Как светились её глаза, как она шептала: "Он изменился, сынок, дадим ему шанс". Виктор тогда промолчал. Но знал — люди не меняются. Особенно такие, как его отец.
На кухне разбилась тарелка. Виктор вздрогнул. Потом услышал мамин голос:
— Ничего, я уберу!
И тихий шёпот отца — что-то злое, что-то гадкое. Виктор сжал кулаки. Он выйдет сейчас на кухню. Скажет отцу всё, что думает. И если понадобится...
Но тут дверь его комнаты приоткрылась, и внутрь просунулась курчавая головка Лены. Ей было двенадцать, и она почти не помнила отца до его возвращения.
— Вить, ты чего тут? — она оглядела разбросанные рубашки, упавший стул. — Опять с ним...?
Виктор кивнул. Лена вошла и присела рядом, обхватив колени руками. Она носила розовые пижамные штаны с единорогами — подарок на прошлый день рождения.
— Я его боюсь, — прошептала она неожиданно. — Он вчера смотрел на мой телефон. Как будто хотел отобрать.
Виктор обнял сестру. Она пахла детским шампунем и яблоками.
— Не бойся. Я не дам тебя в обиду. Ни тебя, ни маму.
— А если мама... — Лена закусила губу. — Она же его любит. Она нас заставит терпеть.
Виктор вздохнул. Он погладил сестру по волосам — таким же тёмным и кудрявым, как у мамы.
— Тогда я поговорю с мамой. Но ты запомни — если что, сразу звони мне. В любое время. Хорошо?
Лена кивнула. В коридоре снова раздались шаги отца — тяжёлые, неуверенные. Виктор встал, поднял стул и тщательно поставил его у стола. Потом подошёл к шкафу, открыл дверцу и проверил — все вещи на месте. Его вещи. В его комнате. В его доме.
Он повернулся к сестре:
— Иди спать. Завтра в школу.
Когда Лена ушла, Виктор подошёл к окну. На улице уже совсем стемнело. Где-то там, в этом городе, был его отец. Человек, который когда-то вселял в него ужас. Теперь он был просто пьяницей с тюремным прошлым. А Виктор... Виктор был хозяином в этом доме. И он сделает всё, чтобы его семья была в безопасности.
Он достал телефон и набрал номер участкового — того самого, который когда-то арестовал Николая Петровича.
—Иван Михайлович? Это Виктор Соловьёв. Насчёт моего отца... Да, он вернулся. Нет, пока ничего. Но я хочу быть готовым... Да, спасибо. Я позвоню, если что.
Он положил телефон на стол и взглянул на часы — почти полночь. Завтра рано вставать: учёба, потом работа в пункте выдачи заказов. Жизнь шла своим чередом. И теперь он сам решал, кто будет влиять на эту жизнь. А кто — нет.