Чиуауэнская пустыня так же негостеприимна, как и необъятна. Последний маленький городок я проехал час-другой назад и уже минут тридцать не встречал ни одной машины. Единственными звуками на пути были ровное урчание моего винтажного «Кадиллака», которого я только что забрал в Сан-Антонио, и изредка — карканье индюшачьего грифа над головой. Радио было сломано, но мне это было не особо важно. Я и так предпочитал оставаться наедине со своими мыслями, особенно за рулём. Пыль здесь кусается, как гремучая змея, и видеть, как она въедается в тёмную краску машины, мне было почти больно.
Я помню тот день отчётливо. Солнце стояло в безоблачном небе и безжалостно палило на всё под ним. Капли пота, словно из лопнувшего крана, стекали по лбу, заставляя меня щуриться. Полузасыпанная дорога была пустынна, и к этому моменту казалось, что я не видел другой машины уже несколько часов. Да и вообще — ничего. Даже кактусы иссякли. По обе стороны тянулся ландшафт из оранжевого и бежевого, утыканный умирающими кустами и иноподобными скальными образованиями. Немногое могло назвать потрескавшуюся землю домом. Скорпионы, змеи и насекомые на грани чужеродного. Стервятники клевали самых живучих млекопитающих, которые пытались тут выжить. Будь то кролик, волк или человек — всех их сведут к россыпи белёсо-выбеленных костей.
И всё же через этот клочок земли шла дорога не просто так — и мне напомнило об этом появившееся впереди здание заправки. Сначала это была булавочная точка на горизонте, увеличивавшаяся, пока я приближался. Здание подёргивало маревом, иллюзией жара. Я оставил за собой пыльный след, въезжая в мираж. Припарковался у колонок, на которых болтался картон «Нет бензина», распахнул дверцу и опустил сапоги на песок. Жара ударила сразу. Удушающая и обжигающая, но терпимая, если ты тут вырос. Я распрямил спину с хрустом и огляделся.
Здание выглядело заброшенным. Окна, заклеенные выцветшей рекламой, были треснуты и замызганы, вмурованы в крошащуюся кладку. Чуть дальше по дороге было видно: к заправке пристроен маленький домик. Вокруг — с десяток ржавых и сгнивших автомобилей. Рядом — выброшенная мебель, от гниющего деревянного шкафа до старой стиральной машины. Помойка. А самодельные подвески из животных костей, висящие под каждым козырьком, делали место ещё отвратительнее. С другой стороны, выбирать, где остановиться, мне не приходилось. Я стиснул зубы, прошёл под бизоньим черепом над входом и шагнул внутрь.
За прилавком никого, магазин пуст. Я вошёл и прошёл между стеллажами, на которых было накидано по горстке товара. Тут — десяток банок фасоли, там — пару бутылок соуса. В дальнем углу приютилась отключённая морозилка. От неё тянуло мерзким запахом. Справа стояла стойка с каким-то неузнаваемым леденцовым брендом. Приглядевшись, я понял, что маленькие чёрные пятна на цветных обёртках — это колония муравьёв. Я оглядел проход, вбирая всё. Кладовка моей бабушки была укомплектована лучше, а ведь она мертва.
«Чем помочь?» — окликнул меня сзади тёплый голос.
Я резко обернулся. За прилавком стоял мужчина, опершись ладонями о пыльную деревянную столешницу. Кожа — болезненно бледная, с синюшным, почти мертвенным оттенком. На нём — желтеющий жилет, в пятнах масла и пота. Подойдя к душному месту расчёта, я увидел, что на нём рваные джинсы. На голове — выцветшая кепка от кормовой компании, пряча редкие серые пряди. Лицо, как и всё остальное, побывало в мясорубке жизни. Глаза то становились бусинами, то вылезали из орбит, толстый ястребиный нос был согнут, как вопросительный знак, а зубов у него было меньше, чем пальцев на моей руке. Теми почерневшими, что ещё оставались, он, кажется, гордился — ухмылялся ими без стеснения.
«Я хотел узнать, нет ли у вас карты, на которую можно взглянуть», — сказал я.
«Карта, да? Конечно, конечно, — ответил он. — Какая? Карта штата? Дорожная?»
«Просто местная. Пожалуйста».
Внезапно он заорал, и от неожиданности я отшатнулся на шаг.
«Плам, принеси мне маленькую карту!» — заорал мужчина за прилавком.
Ответа не последовало. Секунду мы просто смотрели друг на друга в тишине.
«Кстати, меня Хэнк зовут», — сказал он, вытерев нос о запястье и протянув руку.
Я нехотя пожал её и назвал своё имя. Конечно, не настоящее — но так приличнее. Снова наступила пауза, пока я неловко торчал перед ним, стараясь не смотреть на нарост под его веком. Во мне поднималась привычная тяга, и я заметил стойку с жвачкой у прилавка. Удивительно, но без муравьёв. Я взял пачку яблочной жвачки и подвинул её Хэнку.
«Ещё это возьму», — сказал я.
Хэнк кивнул.
«С вас будет… — он надолго замялся, а потом произнёс, будто спрашивая: — пять центов».
«Пять центов?» — переспросил я, удивлённый.
«Прости, прости, — спохватился Хэнк, увидев мою реакцию. — Я имел в виду… сорок пять центов?»
Я достал смятую однодолларовую купюру и протянул ему. Он сложил её и засунул в свой допотопный кассовый ящик, а затем вынул сдачу и высыпал мне на ладонь. Пока я убирал жвачку в задний карман своих «Левайс», слева скрипнула старая дверь. Вошла девочка — лет девять, максимум десять. На ней было белое платье, по подолу — грязь и песок. Кожа — идеальной белизны, волосы — почти такие же. Она взглянула на меня сырыми, розовыми глазами и протянула Хэнку карту.
«Спасибо, Плам», — сказал он, положив руку ей на плечо. Девочка повернулась и ушла обратно за дверь.
Хэнк развернул карту и распластал перед нами. Простейшая схема небольшого участка шоссе и просёлков, прорезающих окружающую пустыню. Его крестовидный кулон звякнул о прилавок, когда он согнулся над картой, расправив горбатую спину. Он ткнул в меня пальцем, привалившись к стойке.
«С чего это тебя сюда занесло? — буркнул он. — Народ нынче к нам не шибко заезжает».
«По делам», — ответил я. Поняв, что больше ничего не услышит, он сдался и выпрямился. Я сухо поблагодарил и вгляделся в карту. Первое, что бросилось в глаза, — маленькая красная черта, перечёркивающая одну из дорог. В дальнем углу особенно безжизненный участок земли был отмечен красной ручкой крестом. Я прижал палец к этому месту и посмотрел на Хэнка.
«И что это значит?» — спросил я искренне.
Он вдруг со всей силы грохнул мясистым кулаком по прилавку, заставив встряхнуться банки и мелочёвку на нём. Из треснувших губ брызнула слюна.
«Даже не думай, ёбаный янки!» — взревел вырожденец.
Я осторожно отступил.
«Эй, дружище, я просто спросил!» — выкрикнул я в ответ.
За этим последовало короткое, но жёсткое состязание взглядами. Хэнк дёрнулся, будто собирался выйти из-за стойки. Я тут же дал дёру, вышиб дверь носком, чуть не сорвав её с ржавых петель. Пыль взметнулась, когда я быстрым шагом понёсся к машине. Девочка, Плам, сидела на земле по другую сторону колонок. В землю перед ней был воткнут старый зонт — тень закрывала её. Она отвела взгляд от мёртвой гремучей змеи, с которой возилась, и встретилась со мной глазами, пока я захлопывал водительскую дверцу. Я рванул с места, и увидел, как Хэнк быстрым шагом выходит ко мне. Я взял курс на дорогу и заметил в зеркале: он остановился посреди асфальта, вокруг него закручивалось песчаное облачко.
«Осторожнее, чужак! — завопил он мне вслед. — Там жарко, хоть яйца жарь!»
Я не питал любви к сельской Америке. Да, иногда попадается уютная лавочка «мамы и папы», где к каждой покупке дают кусок яблочного пирога, но они редки, как дождь здесь. Печально, думал я, что работа часто вывозит меня в глушь. Не то чтобы в городах было сильно лучше, но они хотя бы не притворяются. Я ни разу не слышал, чтобы кто-то удивлялся неприятной встречи где-нибудь в Спартанберге. А тут люди почему-то ожидают некоей пластмассовой приветливости. Лично у меня такое встречается редко.
Я собирался в красный крест. Место, куда любому проезжему настоятельно велят не соваться, казалось мне идеальным, а карту Хэнка я уже удержал в памяти. Отъехав подальше, убедившись, что он не едет следом на дряхлом пикапе, который я видел у здания, я прижался к обочине. Открыл бардачок и достал свою складную дорожную карту штата. Сверил обозначенные дороги, нашёл своё местоположение и вычислил позицию относительно маленькой карты Хэнка. Я нашёл нужный участок, за вычетом пары дорог, которые, как я решил, известны только местным и на деле являются просто грунтовками. По этой причине, рассудил я, они не попали ни в один официальный съём. После раздумий и покусывания ручки я довольно уверенно нашёл предполагаемую запретную зону и нанёс её сам. Положил карту на пассажирское сиденье и снова тронулся.
За следующие несколько часов мне попались две машины. Оба раза я замирал, пока они проезжали мимо, ожидая, что они притормозят, и из них высыпет вся многочисленная, до зубов вооружённая родня Хэнка. Этого, разумеется, не произошло, и я остался жив достаточно долго, чтобы насладиться великолепными видами. Чем дальше я ехал, тем больше эта полная безлюдья местность оживала странными и величественными скальными формами. Они стояли под дикими углами, словно переставленная мебель какого-то библейского гиганта. Одни расползались, похожие на гигантские окаменевшие грибы. Другие — тонкие и небольшие — торчали у обочины, и уставший мозг принимал их за отчаянного автостопщика. Когда солнце упало за оранжевый горизонт и небо окрасилось в густой фиолетовый, этих застывших путников стало больше. Какие-то были геологическими формами, какие-то — кактусами, но в нескольких я готов был поклясться: это было не то и не другое.
Без GPS и нормальных указателей я двигался в основном наугад. И всё же я был относительно уверен, что в нужном месте, когда свернул с полузаброшенного покрытия в пустыню, молясь Богу, чтобы уберечь бампер. Фары выхватывали из темноты всё вокруг, пока я углублялся, давя колёсами мелкие кустики. Наконец я решил, что уединился достаточно. Я сбросил скорость, поставил машину у небольшого пятачка с редкой растительностью. Оставил мотор работать — пусть освещает местность. Распахнул дверь и поднялся впервые за несколько часов. Спина хрустнула в неожиданных местах, когда я потянулся. Размявшись, открыл заднюю дверь и наклонился. Вынул лопату из-под сиденья, с хлопком захлопнул дверь, обошёл к багажнику. Щёлкнул замком и поморщился.
Тело начало пахнуть. Оно и понятно, думал я, жара в дороге доходила до 100°F. Удивительно даже, что её ещё не «запекло» в этом металлическом ящике. Женщина лет сорока, прикинул я, с окрашенными в блонд волосами и дурным чувством стиля. Почему её убили и зачем так срочно нужно было избавиться — не знал. Да мне и не положено. Да это и не важно. Я взялся за неё, подставив ноги и выволакивая тяжёлую ношу из «гробика». Опустил в пыль с выдохом и принялся копать могилу.
Мне повезло: уродился участок без твёрдого каличе. В основном рыхлый верхний слой и песок. Хотя и это добавляло мороки. Холодные ночные ветра пустыни задували в яму лёсс. Плюс рыхлая порода каждые несколько минут осыпалась внутрь. Шаг вперёд — два назад. Постепенно яма раздалась в стороны. Скоро стало почти три фута глубиной. Я поблагодарил Бога за то, что при создании мира не положил прямо подо мной слой вулканической породы. Как только глубина показалась мне приемлемой, я воткнул лопату и потащил тело.
Холодно было до тупости, а куртку я, как идиот, не взял. Зачем, думал я днём. Дрожа, я без церемоний спихнул тело в маленькую яму. Оставив его в позе эмбриона, я стал забрасывать сухой землёй, намётанной вокруг края. В конце концов от её существования осталась только небольшая кочка. Довольно кивнув, я бросил надёжную лопату в багажник — не хотелось пачкать кожаные сиденья. Захлопнул и запер, обошёл к носу машины. Достал из бардачка пачку сигарет и зажигалку, прикурил. Пошёл вокруг автомобиля, покуривая.
Место было на удивление красивым. Луна поднялась высоко, и скалы превратились в одни силуэты — без глубины и цвета. Если глазами красота померкла, то ушами мир звучал всё так же ярко. Шакалы выли, совы визжали, насекомые гудели единым роем. Всё это сшивало унылое завывание ветра, кружающего вокруг меня тучи мелкого сланца. Я отвечал ему своими клубами табачного дыма — без шансов. Погрязнуть в странной изящности Юго-Запада так же легко, как заблудиться здесь по-настоящему. Внезапно я осознал, что брожу бездумно.
Я бросил сигарету и раздавил её каблуком. Машина была ярдах в тридцати, видная как на ладони в ослепительном свете фар. Я двинулся к ней, и вдруг на округу опустилась тишина. Прислушался — и услышал… ничего, кроме низкого гула двигателя. Нахмурившись, я продолжил шагать. Дотянулся до двери, дёрнул, рухнул на сиденье с тяжёлым вздохом. Сжал переносицу. Подступала мигрень. Выдохнул ещё раз и тронулся, подпрыгивая на кочках. Я ещё не успел выбраться к дороге, когда увидел это. В боковом зеркале над могилой стояла фигура.
Фигура была бессвойственной тенью, видимой только благодаря лунному свету. Я остановил машину и вышел, щурясь. Мираж? Игры сумеречного света? Я различил голову и руки, свисающие по бокам. И стояла она как раз там, где я закопал тело. Я взял из бардачка фонарь, включил на полную и пошёл к фигуре. Жёсткий свет обнажал больные зеленовато-серые сорняки. Я проталкивался сквозь них, фигура приближалась. Я вглядывался, пока она вдруг не исчезла. Будто башню снесли подрывом: гуманоидный силуэт просел вниз и стал частью ночи.
«Эй! Эй!» — крикнул я, нервно.
Я ускорился и добежал до места. Метнул луч туда-сюда, но кроме взрыхлённого пятна земли не увидел ничего. Убедившись, что никакой деревенский обитатель пустыни случайно не наткнулся на захоронение, я развернулся, не переставая оглядываться, и пошёл к машине. К этому времени стало адски холодно. Дыхание клубилось в воздухе. Разница между полуднем и полуночью поражала. Я уже начал думать, не наказание ли это — что босс дал машину с дохлым кондиционером. Хихикнул сам себе, выпустив ещё один холодный клубок. Луч фонаря наконец скользнул по «Кадиллаку». На заднем сиденье кто-то сидел.
Я оцепенел — теперь уже от страха, а не от холода. Замер, в нескольких футах от багажника. Затылок незнакомца был мелово-сморщенным. Красная полоска ткани вокруг — шляпа. Меня пронзила мысль: Хэнк. Страх смешался с яростью, и я перехватил фонарь как кинжал, готовясь бить. Рванул и распахнул заднюю дверь. Внутри — пусто.
Выругавшись, я швырнул луч на мягкие сиденья. Захлопнул дверь и обошёл, сел за руль. Утопил педаль и понёсся по пересечёнке, а подвеска от такой издёвки мало помогала. Я взобрался по небольшому подъёму к дороге. Наконец вывернул на асфальт. И тут машина заглохла. С надсадным рыком она поползла по дороге, как подстреленная лань. Я лихорадочно пытался её завести, когда в луч фар шагнула фигура. Машина окончательно остановилась в шаге от него. На этот раз я разглядел его чётко. Мужчина, высокий и иссохший. Кожу обдубил солнцепёк, волосы спутались в канатные жгуты. Между ног у него болтался снятый с черепа койота кожаный «фартук» — шкура вместо набедренной повязки. Кроме этого и венка из высушенных пустынных цветов на лбу, он был наг. Верхнюю половину лица покрывала красная краска, просачиваясь от линии волос до ниже тёмных глаз, где начиналась полная чернота.
Животным рывком он соскочил с асфальта на капот. Двигатель захрипел, пока он забирался на крышу, вытащил из ремешка кремнёвый тесак и вонзил в стекло. Трещина расползлась, как страшные лапы, и я понял: второго удара оно не выдержит. Я снова вжал газ, и машина рванула по дороге. Глухой удар — и в зеркале я увидел, как он перекувырнулся прочь. Я выдохнул и поклялся себе больше никогда сюда не возвращаться. Минут через пять, наверное, я шёл за шестьдесят. И тогда я услышал это. Тихое шлёпанье, почти тонувшее в рокоте мотора. Становилось громче, и прежде чем я глянул в зеркало — он уже был рядом. Держался наравне с машиной, бегом выходя к моему окну.
Я завопил и повёл машину в сторону, пытаясь его сбить. Он просто отскочил на пару ярдов, а потом снова догнал. Его бег был неестественным, позорящим любого атлета, с хищными бросками всякий раз, когда он переходил на четвереньки. Каждый раз, когда я рискал взглянуть, он будто был в другой стадии чудовищного превращения. Под кожей шевелилось и волновалось, как будто взбаламутили осиное гнездо. Когда кости хрустели и становились на новые места, он стал отставать. К моменту, когда он завыл и закричал дюжиной голосов — человеческих и звериных — он затерялся во тьме позади. Я вцепился в руль, как в единственное, что держит меня в живых, и гнал. Я перестал смотреть назад — взгляд врос в дорогу впереди. Паника немного спала, когда я некоторое время ни слышал, ни видел эту тварь. Я понял, как разогнался, и сбавил.
Тело выкатывалось мне навстречу. Я вжал тормоза, но всё равно переехал его с хрустом. Воздух сорвался сквозь стиснутые зубы. Потирая шею после хлёсткого удара, я дал задний ход. Переехал тело ещё раз и отъехал так, чтобы оно оказалось в белом конусе фар. Подозрение ледяным ножом подтвердилось. Это было тело, которое я час назад закопал.
Я закрыл лицо руками и подумал, не свернул ли куда-то не туда и не попал ли в Ад. По пейзажу — очень похоже. Я поднял голову: тело всё ещё лежало там. Это точно она. Хотя теперь поверх появился свежий глянец крови, я узнавал мамины джинсы и люминесцентно-розовый топ. Я долго сидел, сжимая руль, парализованный и страхом, и выбором. Я знал, что если оставлю её здесь, кто-нибудь да найдёт. Я не хотел даже думать, что сделает со мной босс, если лицо этой женщины внезапно окажется во всех новостях штата. Пусть я и не видел ту… сущность уже почти час, чувство, что за мной кто-то наблюдает из темноты, не отпускало. Вся эта дрожь смешалась в голове, затуманила её и не дала подумать о главном — откуда взялось тело?
Я решился. Если это ловушка, я хотя бы обеспечу себе лёгкий отход к машине. Глубоко вздохнул и потянулся к ручке. Оставив мотор работать, распахнул дверь и поставил ногу на чёрный асфальт.
Ничего.
Я выбрался, оставив дверь настежь. Выпрямился и огляделся.
Ничего.
Открыл заднюю дверь, наклонился за фонарём. Щёлкнул — и захлопнул дверь за собой. Повернулся и пошёл к телу.
Ничего.
Я дошёл. Машину оно, конечно, повредило, но целиком почти сохранилось. Я снял рубашку — сердце ударило, когда на миг ткань закрыла глаза. Холод впился в кожу, но я пересилил. Я использовал поношенную рубашку как строп: завязал в узел, охватив обе руки трупа. Взял другой конец и потащил её вокруг машины.
Ничего.
Я ввалил тело в багажник и хлопнул крышкой. Левой рукой, трясущейся безудержно, я снова сел за руль, натянул куртку и вывел машину с дороги в пустыню. С глухим ударом сполз на кочковатую землю и медленно петлял вглубь, пока шоссе не исчезло. Когда выбрал место, которое вряд ли кто-то найдёт, снова осторожно вышел. Пыль под подошвами сдвигалась. Я взял лопату с заднего сиденья и закинул на плечо. Встал перед багажником, поставил лопату, зажал фонарь в зубах. Схватился обеими руками и дёрнул крышку.
Тварь из-за того, что было раньше, выскочила. Сначала мозг не понял. Пока она не свалила меня на спину и не сжала горло руками, я не осознал. Фонарь всё ещё был у меня во рту и светил прямо в раскрашенную морду. Глаза — чисто белые, убийственные, челюсть разодрана дальше, чем позволяет анатомия, кожа — как высушенные листья, едва держится на мясе. В глазах поплыли чёрные пятна — чудовище душило меня, выдирая жизнь. Прежде чем я вырубился, рука нащупала большой рваный камень. Я взмахнул и опустил его на основание черепа твари. Хватка ослабла; оно отвалилось назад — и этого хватило, чтобы я вскочил.
Я схватил лопату и обрушил на голову, согнув ей шею. Поднял снова для второго удара, но существо вдруг бешено махнуло правой рукой. И деревянная рукоять лопаты вспыхнула пламенем. Ладони зашипели — я выронил инструмент и рванул в машину. Ведьма, или кто она там, спикировала на четвереньки. Я захлопнул дверь, а она тут же ударилась лбом в стекло. Пошла крупная трещина, пока машина прыгала по буеракам. Мерзкая тварь вцепилась в раму, а я вилял изо всех сил. Её череп начал шевелиться под кожей. Пока оно перекраивалось, я направил машину в единственную структуру вокруг — одиноко стоящий валун. Я дёрнул руль прежде, чем лобовой был неизбежен. Камень прошкрябал по борту, как айсберг по борту огромного корабля. Ведьму раздавило о него, и её отбросило во тьму.
Вскоре свет моих фар снова поймал шоссе, и я снова нёсся по открытому хайвею. Ни на секунду я не подумал, что в безопасности — и паранойя оказалась права, когда я услышал знакомое топотанье по асфальту. В зеркале — ведьма снова набирает меня. Ноги согнулись, как у шакала, точнее, кости — а мясо, будто нехотя, подстраивалось под новый каркас. Остальное тело оставалось пока человечьим. Я разогнался до скоростей, о которых лучше молчать. Когда ведьма начала тонуть в темноте — я её обгонял — я услышал низкое шипение. Вдруг крышка бардачка сама распахнулась. Десятки извивающихся гремучих змей хлынули, как жидкость, заполонили пол и метнулись между педалями. Всё больше и больше выползало из каждой щели в убитом «Кадиллаке», окружая меня. Я начал, по глупости, биться лбом о руль и вопить. Дёрнулся назад — и змей не было. Я понял, что меня не укусили, и что мои руки проходили сквозь их тела, как сквозь пар.
Я почувствовал холодную руку ведьмы у себя в голове — она рылась там, навязывая любые кошмарные мороки. Я бешено мотнул головой, пытаясь вырваться. Открыл глаза — и лицом к стеклу пассажирской двери прижалась рожа колдуна. Я снова вжал газ, оставляя его позади. Радио на деревянной панели затрещало и зашипело. Из статики проступил голос. Глубокий, распевный, и скоро он перекрыл рёв двигателя. Он выкрикивал нечто на языке, который мне не дано понять. Анти-мелодия тянулась, и глаза начали слезиться. Скоро стало так, будто в них жалят осы — крошечные иглы входят и выходят десятки раз в секунду. Боль была невыносима, и треснувшее зеркало подтвердило: я плачу кровью. Машину мотало по полосам, иногда выкидывало на обочину.
Рука нашла радио — я ударил по нему, и колотил, пока кулак не провалился в клубок проводов. Я выдернул кровавую, разбитую кисть и снова сжал ей руль, как мог. Рядом с машиной бежал гигантский, гангренозный койот. Когда зрение стало возвращаться, а боль — по крайней мере боль в глазах — чуть отпустила, я пытался разглядеть тварь. Не понял, галлюцинация это или ведьма в новом облике. В любом случае я не мог мчать вечно. «Кадиллак» был почти в хлам физически и на парах — топливо тоже на исходе. Я не мог держаться долго, и милосердная часть головы не давала думать о том, что будет, когда я остановлюсь. И тогда это случилось.
Я почти не заметил. Когда понял, не придал значения. Через дорогу тянулась линия — там, где одно поколение асфальта сменялось другим. Я пересёк её без труда, а вот зверь будто врезался в кирпичную стену и встал как вкопанный. Я оставил его в пыльном облаке, и в его вою проступило явное человеческое раздражение.
Я ехал молча ещё несколько минут. Тишина была как спасение. Я буквально утонул в кожаном сиденье и вёл на автопилоте. Мозг перематывал киноплёнку последних часов, пытаясь хоть как-то сложить это в понятную картину. Не вышло — он сдался. Я стал понемногу остывать, пока сзади не прозвучал голос.
«Я же предупреждал», — сказал Хэнк.
Я взглянул в зеркало — он сидел прямо позади меня. Я помолчал, прежде чем ответить.
«Ты настоящий?» — прохрипел я, боясь, что ведьма всё ещё привязана к моей голове.
«Когда-то был», — ответил он печально.
Он вздохнул, снял шляпу и прижал её к груди. И я увидел, что она скрывала. С него сняли кожу головы, открыв купол черепа. Круг рубцующейся ткани опоясывал его голову, будто терновый венец — след пережитой травмы.
«Кто ты?» — спросил я.
«Пленник», — ответил он одним словом.
Я снова посмотрел на дорогу. Из-под изувеченного капота начал струиться дымок, но я решил пока не обращать внимания.
«Кто это был?» — спросил я, зная, что он поймёт, о ком речь.
«Он здесь столько же, сколько и я», — сказал Хэнк, глядя в окно.
Я ждал продолжения, но его не было. На горизонте вспыхнул тусклый отблеск, отметина росла по мере приближения. Скоро она стала заправкой.
«Высади меня здесь», — попросил Хэнк, нарушив молчание.
Я послушался, остановил машину прямо у въезда. Хэнк открыл дверь и вышел, не сказав спасибо. Он обошёл к месту, где его ждала девочка, Плам. Я заметил — из её живота теперь торчали две стрелы. Он взял её за руку, и я смотрел, как они вдвоём заходят внутрь. По милости Божьей машина снова послушалась, и я уехал.
Правда, дотянула она лишь до восхода. Я бросил теперь уже пылающую груду металла в кювете и прошёл с милю, пока мимо не проехала фура. Она остановилась, и я доехал с водителем до Эль-Пасо. Старик, лет под шестьдесят, с бородой лохматой, как шерсть немытой собаки. По глазам видел — он не знает, что скрыто за завесой.
С тех пор я в бегах — в основном от работодателей. Тело я спрятал, конечно, но к куратору не пришёл, а после того, как нашли обломки выделенной мне машины, возникли вопросы. «В бегах» — это значит, что я тихо живу в маленьком городке в сельском Орегоне. Я постоянный житель и мастер на все руки в пансионе B&B у милой старушки, напоминающей женщину, что меня вырастила. Жизнь у меня действительно тихая, потому что с той ночи я не могу говорить. Я часто стою перед зеркалом и пытаюсь вызвать слова — но они тонут в море и не доплывают до рта. Поневоле взялся за письмо — и, думаю, пришло время вам всем узнать мою историю.