Мне пересказывают «гениальную» идею, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь так, как улыбаются люди, когда вежливо слушают человека, уверенного, что открыл вечный двигатель. Улыбка стеклянная, в глазах — ни капли восторга.
— Мамина мысль такая, — осторожно произносит Кирилл, глядя не на меня, а в окно, где февраль делает вид, что он март. — Мы продаём твою добрачную квартиру, и…
— Стоп, — говорю я, ставлю кружку на стол так, что ложечка звякает, как маленький колокол. — Уже нравится. Продолжай, я готова восхищаться.
— И делаем капитальный ремонт на маминой даче. Там всё гниёт, крышу течёт, веранда… В общем, наконец-то будет куда выезжать с Лизой на выходные. Воздух, огород, ягоды. Мама обещала соленья.
— Соленья, — повторяю я, смакуя слово, будто пробую на язык острый маринад. — Ради солений я точно готова распрощаться со своей недвижимостью. А если добавить варенье, я, может, ещё и машину отдам.
Кирилл вздыхает. Меня бросает в жар и тут же в холод. Я знаю, откуда ветер, знаю, чьи это морские карты, чьи стрелочки фломастером поверх чужой жизни. Людмила Петровна. Свекровь. Женщина, которая знает ответы на вопросы «как жить вам всем, неразумным». Ответы обычно начинаются со слов: «Надо срочно…» и заканчиваются: «…а деньги у вас есть».
Мы не кричим друг на друга. Никто не бросает тарелки. Мы в принципе цивилизованные люди. Просто между мной и Людмилой Петровной всегда лежит невидимая ледяная плита. Можно ходить вокруг, можно притворяться, что её нет, но стоит сделать шаг — и поскользнёшься.
Живёт она в Подлипках, электричка, автобус, потом ещё километр по пыльной дороге, где летом витает аромат перегретого асфальта и чужих барбекю. Нам, слава всем богам, далеко. Поэтому «радость встреч» дозирована: семейные праздники, редкие визиты «на минутку», которые по странной арифметике всегда растягиваются минимум на два часа и заканчиваются лекцией о том, как правильно держать ложку и неправильно выбирать мужу рубашки.
Последний раз мы пересекались у племянника Кирилла — его тридцатилетие. Там был торт в форме гантели, громкая музыка и мои серьги, которые, как выяснилось, «слишком заметные для семейного праздника». Людмила Петровна оценила меня взглядом, как санитар оценивает самостоятельность пациента — может ли сам дойти до туалета.
— У Кирилла жена… ну, как бы это сказать… смелая, — сказала она вслух, так, чтобы услышали ближайшие пять человек. — Не каждая выйдет в таком платье.
— В смысле — с чистыми коленями? — уточнила я. — Это наш семейный бунт: все приходят в приличном, а я — с коленями, которые видели лестницу подъезда.
— В смысле — слишком прилегающее, — подсказала она, поджав губы. — И краска на губах… наляпано.
— Спасибо, что заметили, — вежливо кивнула я. — Это не краска, это яркая жизненная позиция.
Смеялись все, кроме неё. Она только плечом меня задела — будто случайно. Я знаю эти «случайно». У неё всё «случайно»: шепнуть соседке, что у меня «не того уровня маникюр», «случайно» забыть позвать меня на семейный совет, «случайно» рассказать Кириллу, что приличные женщины подарков от отца не принимают.
Свадьбу она мне не простила уже тогда, когда обнаружила, что цвет салфеток не совпадает с цветом моих туфель. А потом случилась та самая сцена, после которой мне до сих пор снится звук ложек о тарелки — как марш боевых барабанов.
Это был вечер: вино, свет гирлянд, диджей, который наотрез отказывался ставить «Лабутены», и Людмила Петровна, требующая менеджера ресторана. Причина — «скользкая рыба». «Она пахнет морем! — кричала она. — Значит, не свежая. Свежая ничем не пахнет! Я в санэпидемстанцию позвоню!» Менеджер извинялся, суетился, а я сидела в платье цвета утреннего молока и думала, как странно это — быть взрослой, а чувствовать себя школьницей, которую вызвали к директору.
— Зачем вы устраиваете этот цирк? — шептала я Кириллу. — Пожалуйста, уведи её.
— Мам, — тянул Кирилл, — хватит. Всё нормально.
— Нормально? — огрызнулась она. — Это ты нормально выбрал себе невесту, которая не знает, что под «Аве Марию» не выносят торт! И платье… Надежда Николаевна, вы видели её платье? Это же скатерть! Кто ей посоветовал? Платье должно быть сдержанным. А тут — кружева, как занавес в пельменной.
Мне хотелось снять туфлю и уйти босиком. Хотелось, чтобы кто-то из моих сказал вслух: «Наташа красивая. Мы рады». Они говорили глазами, но уши моя свекровь слышали только себя. Мы тогда с подругами собирали это платье, как пазл: ткань из Москвы, кружево из Вильнюса, уговоры портнихи «давайте попроще, вы же не на Каннский фестиваль». Я не на Каннский фестиваль и правда не собиралась — всего лишь хотела быть собой. Оказалось, что самым неприличным на свадьбе может быть не глубокий вырез, а чужая уверенность, что имеет право комментировать твоё тело.
С тех пор я держалась на расстоянии. Не то чтобы я хрупкий ревенок и от любого сквозняка простужаюсь, но Людмила Петровна — это не сквозняк. Это северный ветер. И я научилась закрывать окна.
После свадьбы я переехала к Кириллу. Моя квартира осталась моей — и это важно. Я купила её до брака: двенадцать лет назад, когда у меня было два платья, два кастрюли и очень много работы. Я писала тексты по ночам, утром бегала на встречи, экономила на такси, складывала в банку любую мелочь, ругалась сама с собой за очередной кофе «в бумажном стакане с крышечкой». Я помню первый день в своей квартире: ещё пахнет штукатуркой, батареи шипят, солнечный квадрат на полу, в пустой комнате эхо — и моя кружка с чаем на подоконнике. Это было моё «можно». Мой ключ, мой свет, мои стены, которые не оценят чужими глазами.
Сейчас эту квартиру я сдаю. Деньги не лишние: у нас с Кириллом две машины. Его — кредитная, моя — подарок от папы на тридцать. Папа — человек, который привык говорить мало и делать много. Он просто сказал: «Ты слишком много тягаешь сумки на встречах. Хватит таскать. Поехали выбирать». Мы поехали. Я выбрала машину, в которой пахло новым текстилем и заводским лаком. Я выбрала свободу не ждать маршрутку под дождём.
Людмила Петровна узнала — и оформила диагноз: «понты». Говорить это она умеет так, чтобы выглядело как забота.
— Наталья, когда я была молодой, — начала она свой любимый курс лекций «как жить правильно», — мы думали не о машинах, а о делах. А тут — взрослые люди, а в игрушки. Зачем тебе машина? У тебя сидячая работа. Это у Кирилла мужчина, ему машина нужна. А ты… что тебе? На троллейбусе можно.
— Я не лезу в ваши медицинские расценки, — сказала я, потому что она медсестра с сорокалетним стажем и любит озвучивать, почём сейчас «промывание носа». — Так, может, и вы не будете в мои маршруты. Мне нужна машина. Я не на месте сижу, я езжу. И плачу за неё я, а не ваш сын.
Она сморщила нос, как будто ей подали кислое молоко. Зато когда Кирилл взял кредит на седан, она зацвела.
— Наконец-то! — звонко обрадовалась. — Мужчина без машины — как ложка без ручки. Теперь ты, Кирилл, настоящий. А то всё на пассажирском у жены, как маленький.
Так и живём. Я плохая, потому что у меня есть машина, Кирилл хороший, потому что у него теперь тоже есть машина, только в кредит. Логика железная, как кастрюля на её даче.
Про дачу. Дача Людмилы Петровны — это её Ватикан. Территория маленькая, а претензий — как у империи. Деревянный дом, которому лет сорок, выкрашенный прежними владельцами в зелёный, который по документам называется «мятный», а по факту — «усталый». Крыша действительно течёт. Веранду выгрызли жуки. Участок зарос мятой, крапивой и её любимой смородиной, которую она зовёт «моя смородуха». Там так пахнет летом, что я даже на секунду готова забыть, что это не мой мир. Но ровно до момента, когда слышу: «Тут Наталье делать нечего, у неё маникюр, между грядками сломает ноготь».
— С чего, — спрашиваю я сейчас, — ты решил, что твоей маме нужно сделать ремонт за мои деньги?
— Это же не «за твои», — морщится он. — Это «за наши». Мы же семья.
— Странно, — говорю я. — Когда я плачу за ремонт в нашей квартире, это «наше». Когда предлагается продать мою квартиру — это почему-то тоже «наше». А когда Людмила Петровна требует, чтобы я возила ей лекарства ночью, потому что «аптека рядом с вами круглосуточная», это чьё?
— Наташа, не начинай, — просит он. — Мама у меня одна.
— У меня — тоже. И у Лизы — тоже, — отвечаю я. — Я не собираюсь менять будущее ребёнка на банки с маринованными помидорами и мамино хорошее настроение.
Он уходит в другую комнату. Я слышу, как он там сидит тихо, а потом включает телевизор так же тихо. Мы живём не в сериале: сцена «хлопнула дверью — грянула гроза» у нас не выйдет. У нас всё тише. От этого и больнее.
Я впервые увидела Людмилу Петровну на кухне их семейной квартиры. Тогда ещё была невестой, с букетом и глупой улыбкой человека, который верит, что будет принят. Она достала мне тарелку борща.
— Пробуй, — сказала. — Я готовлю просто, но вкусно. Кирилл любит.
Я попробовала. Было вкусно, действительно просто. Я хотела похвалить, но она опередила:
— Ты солить умеешь? Только честно. А то многие молодые сейчас… всё недосолено. А мужчины этого не любят. Мужчина любит, чтобы как в детстве.
— Кирилл любит острое, — улыбнулась я. — Я как раз научилась делать чили с лаймом.
— Это для тех, кто по барам ходит, — отрезала она. — А в доме надо нормально. Суп. Картошка. Котлета. Не удивляйся, если он у меня будет кушать. У нас всё привычно.
Она улыбалась — ровно до зубов. Я тогда ещё думала: ну, мало ли. Волнуется женщина, вдруг потеряет сына. Она не волнуется. Она строит.
Когда родилась Лиза, она приехала с банкой рассола, венчиком для омлета и инструкцией, как «правильно держать новорождённых за ручки». Лиза орала, как маленький тромбон. Я держалась. Кирилл стоял рядом и блуждал глазами, как человек, который потерял карту метро.
— Ты ребёнка перекармливаешь, — сообщила она через неделю. — У неё подбородок как у меня. А у меня был большой.
— Лиза здоровая и в норме, — ответила я. — Педиатр доволен.
— Педиатры сейчас такие, что им лишь бы прививки навязать. Ты посмотри на неё — у неё щека в подушку валивается.
С той поры я стала щитом между моей дочерью и чужими взглядами. Мне не нужны комментарии к моей жизни, как подписи к картинкам в учебнике. Я сама знаю, что у Лизы красивый подбородок и что подбородок — это вообще не повод разговаривать.
Вечер, когда Кирилл принёс мне «генеральный план» по спасению дачи, был серый. Лиза разрисовывала альбом маркерами — у неё сейчас период ромашек: в каждом цветке по двадцать лепестков и у каждого лепестка — имя. «Это — мама, это — папа, это — я, это — наш кот, это — автобус номер двадцать девять». Я мыла посуду. Вода была горячая, как песок в полдень. Кирилл стоял в дверях, будто думал, как правильно поставить ноги, чтобы, если что, сразу убежать.
— Ты чего с лицом? — спросила Лиза. — У тебя брови вниз.
— У мамы просто брови думают, — ответила я. — Иди дорисуй ромашку.
Когда дверь в детскую закрылась, я вытерла руки и, не снимая фартука, опёрлась о стол.
— С каких пор твоя мама решает, что мне нужно делать со своим имуществом? — спросила я ровно.
— Она не решает, — смутился он. — Она предложила. Я тоже подумал: ну, действительно — две квартиры зачем?
— Затем, что это моя подушка безопасности. Затем, что у меня есть дочь. Затем, что у меня есть память о том, как я в этой квартире сидела на полу, ела лапшу из пластиковой миски и думала, что у меня есть дом. А дача твоей мамы — это не мой дом. Это твоя мама.
— Не ожидал от тебя такой… — он замялся, — жадности.
— Это не жадность. Это здравый смысл. Я не собираюсь обеспечивать человека, который меня годами унижает, а теперь ещё и хочет, чтобы я продала своё. Если тебе так важно — продавай свою квартиру. Делай ремонт на даче, живи там, выращивай смородину. Только меня не приплетай.
— Где мы жить-то будем? — в голосе уже раздражение, обида и что-то детское.
— В моей квартире. Или ты — у мамы. Вы там вдвоём будете счастливы. Тебе борщ, ей отчёт о моей меркантильности. Всем хорошо.
— Наташа, ну ты… — он мотнул головой. — Ты иногда как…
— Как человек, который не отдаёт имущество чужим людям? Да, именно так. Я ужасна.
— Я ухожу, — сказал он неожиданно. — Так разговаривать я не хочу.
— Лиза — в детской. Объясни ей сам. Я устала.
Он не объяснил. Он собрал рюкзак, нашёл зарядку, нашёл вторую зарядку («на всякий случай, у мамы розетки старые»), помялся в прихожей и ушёл, оставив после себя тишину и запах своих духов, в котором всегда есть нота апельсина и чего-то ещё, что я теперь не вынесу.
Ночью Лиза кричала, как сирена. «Папу! Прямо сейчас! Я не буду спать, пока папа не придёт!» Я качала её, как лодку на вялой воде. Я говорила тихо и уверенно, хотя внутри у меня кто-то танцевал на железной крыше. Утром у меня были круги под глазами цвета баклажанного и голос, как наждачная бумага.
На работе я однажды уснула, пока компилировался отчёт. Я проснулась от собственного храпа (да, бывает и такое) и увидела, как коллега делает вид, что ничего не слышал. Я в этот момент почти любила его: за то, что не слышал.
Кирилл писал: «Как Лиза?», «Ты не обижайся», «Мама тоже человек», «Давай поговорим», «Я понимаю, что резанул грубо», «Ты дома?» Я не отвечала. Я не умею решать большие дела через цифры на экране. Я хотела, чтобы он пришёл. Или чтобы не приходил. Но писал — это не то.
— И что ты собираешься делать? — спросила мама. Она пришла с пирогом и новостями про соседку, у которой «опять балкон отклеился». Мама — человек, который умеет любить без комментариев. Но сейчас комментарии были нужны.
— Я подожду. Если он придёт и скажет «я был дураком», мы поставим правила. Если он придёт и скажет «продадим квартиру», мы разведёмся. Если он не придёт — тоже разведёмся. Я устала быть хорошей девочкой.
— Хорошие девочки не существуют, — вздохнула мама. — Есть те, кто ценит себя, и те, кто потом долго учится ценить. Ты уже научилась. Не сдавай назад ради чужих варений.
Он вернулся через две недели. Вошёл тихо, как будто это чужой дом, а он боится разбудить хозяев.
— Я… — начал он с порога. — Наташ, я как тот дурак в анекдоте. Прости. Пустишь?
— Квартира частично твоя, — ответила я ледяным голосом, который оттолкнул бы и пингвина. — Но заходи. Лиза в комнате. Тоже ждет.
Лиза прибежала, повисла на нём, как плющ на заборе. Смеялась, как будто две недели назад не было ночей с криками и мокрой подушкой. Дети умеют любить просто. И это чуть не сломало меня: как было бы проще, если бы мы все умели так же.
Когда Лиза ушла дорисовывать очередную ромашку («это папа, он с усами», — «у папы нет усов», — «ничего, дорисуем»), мы сели на кухне.
— Я не знаю, что на меня нашло, — сказал он. — У мамы… у неё там мир. Она с утра открывает форточку и считает, что управляет ветром. И когда крыша течёт, её мир рушится. Я всё это знаю. Но я не имею права тащить тебя и твою квартиру в её мир. Я понял это за эти дни, когда жил с ней. Я забыл, как это — отчёт за отчётом. «Почему ты так долго мыл кружку? Почему ты взял мои тапки? Почему ты дышишь в комнате, где мои фиалки?» Я… я не мальчик. Я хочу жить дома. С тобой и Лизой. И я буду молчать, когда она начнёт свою песню. Нет. Не молчать — я буду говорить ей «нет», — он запнулся. — Или попробую.
— У меня одно условие, — сказала я. — Тема моей квартиры закрыта. Навсегда. Как только кто-то произносит слова «продать», «переоформить», «помочь маме» в одном предложении с названием моей улицы — мы живём раздельно. Условие второе: меня и Лизу не втягиваем в ваши войны. Хочешь видеться с мамой — видься. Но нас не зовёте, если там начинается суд чести по поводу моих серёжек. И условие третье: если у твоей мамы горит — ты помогаешь из своих ресурсов. Физических, финансовых, нервных. Мои ресурсы — за забором.
Он кивнул. Усталый, взрослый, чужой и свой сразу.
— И ещё, — добавила я. — Если она опять позвонит и скажет, что Лиза толстая, потому что у неё подбородок «как у неё», ты не посмеёшься. Ты скажешь, что Лиза — красивая, и это не предмет разговора. И положишь трубку. Можешь даже вежливо.
— Я скажу, — тихо ответил он.
— Только не «я скажу», а «я скажу и сделаю». Я не хочу в будущем объяснять нашей дочери, почему бабушке можно делать больно словами, а ей — нельзя. У нас дома так не будет.
Он снова кивнул. Я впервые за много дней выдохнула. Не до конца. Но воздух наконец вошёл в лёгкие так, как надо.
Жизнь вернулась на рельсы, но шлагбаумы мы поставили. Лизе мы купили новую коробку фломастеров, и теперь у ромашек лепестков стало по тридцать, потому что «так красивее». Я снова езжу на встречи, слушаю радио про пробки, где каждый день одно и то же: «на мосту затруднение, объезжайте по набережной». Иногда мне кажется, что эти голоса в радио — родственники Людмилы Петровны: тоже знают лучше, как мне ездить.
Людмила Петровна звонит Кириллу и жалуется, что «Наталья не семьянин», что «сын уходит из семьи», что «Лиза неправильно держит ложку». Это всё летит мимо. Он теперь умеет отключать звук — не на телефоне, а в голове. Не всегда, но чаще.
— Твоя мать в курсе, что ремонт на даче можно делать по чуть-чуть? — спрашиваю я как-то. — Начать с крыши. Потом веранда. Потом сморода… смородина.
— В курсе, — усмехается он. — Но ей нужно сейчас и сразу. И лучше — чужими руками.
— На чужие руки у неё аллергия, — говорю я. — Пусть привыкает.
Мы смеёмся. Иногда можно смеяться и не чувствовать, что под смехом — скрип.
Вспоминаю — и сама себе не верю — как год назад мы ехали к ней «на час». Лиза тогда спала в машине, мы не стали будить. Людмила Петровна вышла на улицу — в халате с цветами, которые видели много лет солнца и отбеливателя.
— Я всё думаю, — сказала она вместо «здравствуйте», — где ты взяла такие брюки? Они же… короткие.
— Это модно, — ответила я. — Называется «укороченные». Чтобы дышали щиколотки.
— У женщины должна дышать голова, — сурово сказала она. — А не щиколотки. Ты посмотри на себя. У тебя куртка цвета баклажана. Тебя хоть в борщ крошить можно.
— Людмила Петровна, — сказала я, — вы сегодня особенно добрая. Прямо как укроп.
Она не поняла. И слава богу. Не всё надо понимать.
Иногда мне становится её жалко. Я это говорю тихо, сама себе. Она всю жизнь была старшей: старшей сестрой, старшей медсестрой, старшей в очереди, старшей на кухне, старшей в разговоре. Ей так страшно быть просто — без «старшей». Когда в доме течёт крыша, у неё течёт вся власть. Когда у неё не получается добраться до магазина, у неё рушится контроль. Её мир — это мир, где всё по правилам. Её правилам. И если в этом мире появляются другие люди — например, я, — она начинает писать новые правила. Я не обязана по ним играть. Но я могу понять, откуда её злость. Понимание не равно принятие. И тем более — не равно «давай продадим квартиру».
Недавний семейный обед у моих родителей прошёл, как утренний поезд: предсказуемо, с остановками на смех и салат. Папа резал хлеб так, как будто режет по линейке. Мама говорила «бери ещё, это не жирно». Кирилл помогал убирать со стола, Лиза показывала нам рисунок: ромашка, у которой все лепестки подписаны именами. Последний лепесток был без подписи.
— Это для бабушки Люды, — сказала Лиза. — Но я забыла, как писать «Люда». Там «Ю» или «У»?
Мы молчали секунду, две. Потом я сказала:
— «Люда» пишется с «Ю». И лепестков у ромашки много. На всех хватит.
Это не про равную любовь. Это про то, что дети не должны быть полем. Пусть у ромашки будут лепестки, хоть сотня. Пока у корня всё в порядке, цветок будет жить.
Этим утром я стояла на своей парковке — той самой, где моя машина всегда под солнцем в девять и всегда в тени в пять. Я думала о том, что меня попросили отдать. И о том, что я не отдам. В сумке у меня был маленький ключ — от той самой квартиры с эхо и солнцем на полу. Я иногда его ношу, как амулет. Чтоб помнить, что я могу. Что у меня есть куда уйти. И что я не уйду — пока меня уважают.
Кирилл прислал фотографию: он на даче у матери, на крыше. В руках — молоток, рядом — дядя Витя-сосед, у которого всё всегда получается. Под фото — подпись: «Меняем листы. Без тебя. И без твоих денег. Вечером буду дома».
Я улыбнулась. На этот раз — по-настоящему. И пошла на встречу. Мне надо было успеть к десяти. По радио сказали, что на мосту затруднение. Но я знала: объехать можно. По набережной. Я давно научилась.
Людмила Петровна, конечно, не сдалась. Она жалуется на меня Кириллу — теперь больше шёпотом, чем громко. Она говорит слово «эгоистка», как будто пробует кислую сливу. Она звонит тётке Гале и шепчет, что «у Натальи характер, как у шиншиллы — милый, но вредный». Она приносит Лизе к празднику книгу советов «как вести себя приличной девочке», где на странице двадцать семь написано, что «девочка не спорит со старшими». Лиза, к счастью, любит динозавров и книги про космос — эта книга останется на полке «для гостей».
Иногда я слышу, как Кирилл в коридоре говорит: «Мама, хватит. Нет. Нет». Я не подслушиваю. Звуки сами приходят. Я в такие моменты мою кружку, как богиня сосредоточенности. И дышу. У меня теперь новый навык: дышать, когда где-то рядом кто-то строит чужой мир.
И всё же у нас бывают хорошие дни. Такие, когда Лиза устраивает «вечер благодарности»: мы пишем на бумажках, за что благодарны. «Я благодарна за то, что у меня есть подоконник, на котором можно рисовать», — пишет Лиза. «Я благодарен за то, что крыша больше не течёт», — пишет Кирилл и краснеет, как школьник. Я пишу: «Я благодарна за ключ в сумке». И за то, что мне больше не предлагают обменять этот ключ на банки огурцов.
Иногда — редко — мне снится наша свадьба. Но это уже не тот сон, где я бегу босиком от звука ложек. Теперь это другой сон: я стою в своём платье, и никто не комментирует моё тело. Музыка играет тихо. Кирилл берёт меня за руку. Людмила Петровна поднимает бокал и говорит: «Ну, счастья вам». И всё. Без продолжения. Я просыпаюсь и какое-то время лежу, глядя в потолок. Я не жду, что в жизни будет так. Я просто знаю, что теперь у меня есть моя версия реальности, и я за неё отвечаю. И в этой версии моя квартира стоит на своей улице, у неё чистый подъезд и сосед, который всегда здоровается. И у нас дома никто не будет обсуждать мою помаду и детские подбородки. И если кто-то всё-таки начнёт — у меня есть ключи. И голос. И правило «нет».
— Мама, — шепчет Лиза с подушки поздним вечером, — а бабушка Люда нас любит?
— По-своему, — говорю я.
— Это как?
— Это когда любят, но не умеют не мешать. Но это — её задача учиться. А наша — не быть курсом молодых бойцов по выживанию на чужой даче.
Лиза зевает. У неё ресницы смешные — как маленькие веера. Я накрываю её одеялом и слышу в коридоре, как Кирилл снимает куртку. Он пахнет чем-то тёплым — деревом, пылью и летом с крыши, где сегодня меняли листы. Он заходит тихо, кивает, как человек, который знает: в этом доме принято кивать, когда входишь — в знак уважения.
— Я купил огурцы, — шепчет он виновато. — Только не для консервации. На салат.
— Молодец, — шепчу я в ответ. — Салат — это по-нашему.
И мы идём на кухню. Там лунный свет и разделочная доска, на которой мы режем будущее — мелкими кубиками, как огурцы. Оно хрустит, пахнет свежим и не требует, чтобы его пересаживали на чужую землю.