Чувство вины свойственно всем, только религиозные люди воспринимают его острее прочих. Каждый проступок, особенно противоречащий заповедям святого писания, наносит глубокую рану в душе грешника. И с каждым разом, чем больше накапливается таких деяний, ноша становится всё более невыносимой. Приёмный сын богача Тео Ван Хорна, Шарль, окружён всяческим попечительством со стороны отца, у которого кроме семи слуг, родного старшего сына Людовика и молоденькой жены Элен в огромном доме и во всём мире никого нет. Старик состоятелен и одинок. Поэтому, наверное, стремится вернуть ту незабываемую осень 1925 года, в которую погружает всё окружение и заставляет соответствовать моде и духу эпохи ревущих двадцатых. Он кажется безобидным, угрюмым, огромным саквояжем, в котором, помимо всего прочего, можно отыскать такие секреты, от которых и священнику станет дурно, и психолог сойдёт с ума. Однако появление в доме преподавателя Шарля, профессора Поля Региса, становится роковым, раскрывает завесу и обличает каждого из членов этой семьи.
Интересно, порой, наблюдать, изучая длинную фильмографию такого режиссёра как Клод Шаброль, за поисками ныне признанного мастера. Скорее даже не поисками, а экспериментами, способствующими метаморфозе авторского почерка и закрепляющими какие-то, очевидные теперь, характерные для него приёмы. В данном случае, это не первая проба в области нуарной эстетики, француз взял за основу детективный роман популярных и поныне авторов, классиков жанра, Манфреда Ли и Фредерика Даннея, работавших под псевдонимом Эллери Куинн.
Вдобавок, пригласив на главные роли Орсона Уэллса, одного из родоначальников нуара, и Энтони Перкинса, снимавшегося и у Уэллса в Процессе, и у Альфреда Хичкока в хрестоматийном Психо, и у того же Шаброля в Скандале, он напрочь замыкает психологический круг, соединяя в одном произведении и аутентичный литературный источник, и отсылки к классическим произведениям, и актёров, являющих собой часть этих референсов. Получается тяжеловесная картина, в немалой степени из-за грузного веса и взгляда мистера Уэллса, без чётко-очерченной канвы детектива и склоняющаяся в сторону религиозной трагедии.
Шаброль здесь эклектичен в определённом смысле. Он интуитивно сочетает отдельные приёмы, фирменные для указанных выше авторов и, кажется, что делает это без особого вдохновения. То есть работа крепкая, имеет твёрдую почву для простора воображения, однако чем-то более-менее примечательным не выглядит. Если сесть за просмотр и иметь ввиду имена причастных, то ожидания окажутся намного выше, нежели результат.
Такое часто случалось и случается, когда, казалось бы, всё говорит об успехе и ничего не предвещает творческое фиаско, а оно случается, причём самым подлым пятном на практически безупречной репутации творцов. В таких случаях хочется вникнуть в причины неудачи, проанализировать и уловить момент, после которого всё пошло наперекосяк. Но здесь они, причины, лежат на поверхности, и не требуется какого-то высокого интеллектуального багажа, чтобы понять их. Режиссёр слишком увлёкся техническими экспериментами старшего товарища, и соучастника создания картины, Орсона Уэллса. И пошло-поехало одно за другим сыпаться.
Но если американец совладал с техническим новаторством (угол съёмки, наезды и смещение фокуса, переход от крупного плана лица к фону и так далее), то француз как будто не вполне понял их предназначение и влияние на главную мысль произведения. С самого начала, покачивая камерой, будто на морских волнах, нам демонстрируют неуверенное состояние героя Перкинса. Он, шатаясь, чрезмерно переигрывая, идёт к гостиничному портье, попутно отпинывая половую тряпку работяги, и так и дальше, словно в сомнамбуле, являет нам состояние наркотического опьянения.
Равно как персонаж Орсона Уэллса, плохо загримированный капиталист, играющий одними глазами, точно та статуя, слепленная пасынком и в конечном итоге им же разрушенная, стоит или сидит как вкопанный, соревнуясь в статике с вековым дубом. Единственный, кто действительно привлекает внимание, это герой артиста Пиколи. Пусть и отведённый на второй план, он внушает доверие и понимающий зритель скоро распознает в нём того самого, кто в финале огласит обвинительный приговор в лицо негодяю.
Чудовищная декада интересное кино в том понимании, которое используется для определения непреодолимого желания исследовать фильмографию маэстро Шаброля. Это красочная эклектика, неонуар того времени, когда о жанре только-только стали забывать. Постановщик всем сердцем хотел запечатлеть в одном кадре, ещё раз, харизматичные физиономии Перкинса и Уэллса, и с этой точки зрения его мотивы, безусловно, ясны. И если бы он уделил намного больше времени развитию детективного наполнения, со всеми характерными особенностями и тягучими эпизодами, нам достало бы больше удовольствия, даже теперь, от созерцания повести двуличного человека. И та идея, неуловимым эфиром сквозящая через всю ленту и ясно очерченная в последних 10 минутах хронометража, содержащаяся в спорных фразах о религии (про опиум и кумира) стала бы не кислым базовым ингредиентом, а сочной вишней на классическом многослойном пироге от мастеров своего дела.