Мы подошли к третьей, финальной и самой печальной главе в истории дружбы В.А.Жуковского и А.С.Пушкина. Речь пойдёт о последних трёх месяцах, предшествующих дуэли, и событиях после неё.
Я не буду пересказывать все обстоятельства первого и второго вызовов, так как об этом написано уже достаточно и даже слишком. Остановимся только на роли Жуковского.
Он оказался в центре скандала с самого начала - с получения Пушкиным и его знакомыми анонимного письма 4 ноября 1836 года. Написанные Жуковским документы - личные записки и письма - один из главных источников информации о случившемся.
К мирному урегулированию конфликта Жуковского привлекли Гончаровы, но дело было не только в них. Читая историю дуэли (например, книга П.Е.Щёголева "Дуэль и смерть Пушкина"), замечаешь повторяющийся из раза в раз сюжет: едва намеченное перемирие вновь сорвано из-за неосторожного слова - и все спешат к Жуковскому с просьбой о помощи.
Как и ранее в отношениях поэта с императором, он выполнял функцию медиатора: курсировал между Геккерном и Пушкиным, пытаясь привести стороны к соглашению, которое бы всех устроило. История этих переговоров читается как остросюжетный сериал. Каждая сторона считает себя оскорблённой, Пушкин не верит оправданиям Геккерна, тот сначала требует, а потом отказывается принять пушкинский отказ от дуэли, ссылаясь на неправильные формулировки. Кажется, они делали всё, чтобы не прийти к мирному соглашению.
В итоге Жуковскому сначала удалось добиться двухнедельной отсрочки дуэли, затем - письменного отказа от вызова с согласованным текстом. Условием стала женитьба Дантеса на сестре Натальи Николаевны Екатерине. Однако мир продлился недолго.
Брак Дантеса не исправил ситуацию: ухаживания за Натальей Николаевной, как и их следствие - оскорбительные для Пушкина слухи, продолжились. 26 января 1837 года он отправляет Луи Геккерну письмо с обвинениями в сводничестве. Тон был выбран с явным намерением побудить сторону к вызову. И вызов от Дантеса (официально - в защиту приёмного отца) последовал. Здесь уже никто ничего не смог сделать: всё произошло слишком быстро. Жуковский и вовсе не знал о дуэли:
В середу 27-го числа генваря в 10-ть часов вечера приехал я к князю Вяземскому. Вхожу в переднюю. Мне говорят, что князь и княгиня у Пушкиных. Это показалось мне странным. Почему меня не позвали? Сходя с лестницы, я зашел к Валуеву. Он встретил меня словами: «Получили ли вы записку княгини? К вам давно послали. Поезжайте к Пушкину: он умирает; он смертельно ранен». Оглушенный этим известием, я побежал с лестницы, велел везти себя прямо к Пушкину.
В.А.Жуковский. Письмо С.Л.Пушкину.
С этого момента и до того, как тело Пушкина в сопровождении А.И.Тургенева покинуло Петербург, Жуковский практически неотступно был около друга. Он подробно описал события его последних дней в письме Сергею Львовичу, отцу поэта, от 15 февраля 1837 года. То, чему он не был свидетелем (сама дуэль и первые часы после ранения), было записано со слов других.
Вокруг этого письма развернулась целая история. Дело в том, что оно, как оказалось, существует в двух вариантах: личном и "официальном", опубликованном автором. Эта вторая версия долгое время вызывала недоумение: подробности дуэли там отсутствовали, а состояние Пушкина описывалось как загадочная болезнь. Кроме того, письмо изображало поэта уж слишком восторженно-верноподданным, в последние часы жизни поминутно вспоминавшим и благодарившим императора.
Два варианта письма преследовали разные цели. Личное, более подробное, откровенно рассказывало о дуэли и сохранило ценные свидетельства очевидцев. Очень рекомендую прочитать этот текст, он совсем небольшой. Официальное стало ходом Жуковского в новом этапе его борьбы за Пушкина. Его друг и подопечный погиб, но многолетняя роль посредника между поэтом и царём всё ещё оставалась долгом Жуковского. Он должен был сделать все возможное, чтобы представить покойного в наиболее благоприятном свете перед императором. Слишком многое теперь зависело от него.
Пока Пушкин умирал, Василий Андреевич путешествовал между квартирой на Мойке и дворцом, передавая Николаю просьбы поэта и возвращаясь к нему с ответом. Пушкин просил о помиловании для Данзаса (участие в дуэли, в том числе и в качестве секунданта, было преступлением) и материальной помощи для своей семьи.
Николай согласился помочь (цитата из его записки):
1. Заплатить долги.
2. Заложенное имение отца очистить от долга.
3. Вдове пенсион и дочери по замужество.
4. Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступление на службу.
5. Сочинение издать на казённый щет в пользу вдовы и детей.
6. Единовременно 10 т.
Помощь действительно немаленькая, но и здесь Жуковский остался не вполне доволен. Его целью, в том числе и при написании благообразной версии письма Сергею Львовичу, было добиться официального признания заслуг Пушкина на государственном уровне. В этой просьбе он ссылался на похожее решение по случаю смерти Карамзина. Тогда Николай выпустил официальный рескрипт, в котором объявлялось о помощи вдове и детям в связи с национальным значением трудов историка.
Та мечта, которую можно условно назвать “Пушкин - наше всё”, придуманная Жуковским ещё в лицейские годы подопечного, должна была стать официальной государственной позицией хотя бы после его смерти.
Но добиться этого не удалось: вся помощь была оформлена как личная милость, а не государственное дело. Тем не менее, сделано было многое.
Затем последовал разбор бумаг и подготовка текстов для будущего собрания сочинений.
Николай сначала пообещал Жуковскому, что тот будет заниматься этим один, но после в помощники ему был назначен жандармский генерал Дубельт. Жуковского это страшно оскорбило: он увидел здесь, во-первых, признак недоверия к себе, во-вторых, неуважение к личной жизни покойного. Дубельт, в отличие от Василия Андреевича, внимательно перечитал все письма, найденные в кабинете.
Об этом мы знаем из черновика неотправленного письма императору:
Но признаюсь, государь, мое положение было чрезвычайно тягостное. Хотя я сам и не читал ни одного из писем, а представил это исключительно моему товарищу генералу Дубельту. Но все было мне прискорбно, так сказать, присутствием своим принимать участие в нарушении семейственной тайны; передо мной раскрывались письма моих знакомых; я мог бояться, что писанное в разное время в разные лета, в разных расположениях духа людьми, еще существующими, в своей совокупности произвело впечатление, совершенно ложное на счет их — к счастию этого не случилось.
Более того, Жуковский пишет достаточно резкое письмо шефу жандармов Бенкендорфу. В нём он вспоминает как прошлые несправедливости, так и чрезмерное внимание полиции к похоронам Пушкина. Вот несколько цитат:
Но подумайте сами, каково было бы вам, когда бы вы в зрелых летах были обременены такою сетью, видели каждый шаг ваш истолкованным предубеждением, не имели возможности произвольно переменить место без навлечения на себя подозрения или укора. В ваших письмах нахожу выговоры за то, что Пушкин поехал в Москву, что Пушкин поехал в Арзрум. Но какое же это преступление? Пушкин хотел поехать в деревню на житье, чтобы заняться на покое литературой, ему было в том отказано под тем видом, что он служил, а действительно потому, что не верили. Но в чем же была его служба? В том единственно, что он был причислен к иностранной коллегии. Какое могло быть ему дело до иностранной коллегии? Его служба была его перо, его «Петр Великий», его поэмы, его произведения, коими бы ознаменовалось нынешнее славное время? Для такой службы нужно свободное уединение. Какое спокойствие мог он иметь с своею пылкою, огорченною душой, с своими стесненными домашними обстоятельствами, посреди того света, где все тревожило его суетность, где было столько раздражительного для его самолюбия, где, наконец, тысячи презрительных сплетней, из сети которых не имел он возможности вырваться, погубили его.
<...>
Наконец, в одном из писем вашего сиятельства нахожу выговор за то, что Пушкин в некоторых обществах читал свою трагедию прежде, нежели она была одобрена. Да что же это за преступление? Кто из писателей не сообщает своим друзьям своих произведений для того, чтобы слышать их критику? Неужели же он должен до тех пор, пока его произведение еще не позволено официально, сам считать его непозволенным? Чтение ближним есть одно из величайших наслаждений для писателя. Все позволяли себе его, оно есть дело семейное, то же, что разговор, что переписка. Запрещать его есть то же, что запрещать мыслить, располагать своим временем и прочее. Такого рода запрещения вредны потому именно, что они бесполезны, раздражительны и никогда исполнены быть не могут.
<...>
Каково же было положение Пушкина под гнетом подобных запрещений? Не должен ли был он необходимо, с тою пылкостию, которая дана была ему от природы и без которой он не мог бы быть поэтом, наконец прийти в отчаяние, видя, что ни годы, ни самый изменившийся дух его произведений ничего не изменили в том предубеждении, которое раз навсегда на него упало и, так сказать, уничтожило все его будущее?
Что же касается до политических мнений, которые имел он в последнее время, то смею спросить ваше сиятельство, благоволили ли вы взять на себя труд когда-нибудь с ним говорить о предметах политических? Правда и то, что вы на своем месте осуждены думать, что с вами не может быть никакой искренности, вы осуждены видеть притворство в том мнении, которое излагает вам человек, против которого поднято ваше предубеждение (как бы он ни был прямодушен), и вам нечего другого делать, как принимать за истину то, что будут говорить вам <о нем> другие. Одним словом, вместо оригинала вы принуждены довольствоваться переводами, всегда неверными и весьма часто испорченными, злонамеренных переводчиков.
Жуковский стал одним из опекунов детей и имущества покойного. Это не означало, что они занимались воспитанием детей. Речь шла о решении бюрократических и финансовых вопросов. В письме С.Л.Пушкину Жуковский упоминает такие задачи:
- собрание сведений о долгах и их уплата (напомню, производилась за счёт казны);
- приведение в порядок бумаг;
- приготовление рукописей к изданию;
- все прочие заботы, связанные с подготовкой и продажей будущего издания.
Как читатели, мы в большей степени должны оценить два последних пункта. Первые 8 томов посмертного собрания вышли в 1837-1840-х годах и включали ранее опубликованные произведения. А затем, уже в 1841 году, были изданы ещё три тома ранее неизданных текстов, прошедших редактуру Жуковского.
В этих дополнительных томах читатели впервые увидели такие привычные для нас произведения, как “Медный всадник”, “Каменный гость”, “Дубровский”, множество стихотворений.
Издание неизвестных текстов Пушкина, работа с рукописями, усилия по их сохранению - ещё одна заслуга Жуковского перед русской литературой. Но были в этой работе и свои нюансы.
Многие из этих произведений не были изданы ранее не только потому, что Пушкин не успел этого сделать, но и по причине цензурных препятствий. В тех случаях, когда это было возможно, Жуковский боролся с бюрократией: писал пояснения, прошения, и добивался разрешения. Так произошло с неоконченной "Историей Петра I", для которой, после многочисленных попыток, цензурное разрешение было получено, хотя издание в этот раз так и не состоялось.
В случае с другими текстами Жуковский подходил к проблеме более творчески. Его главной задачей было сохранение и, по возможности, популяризация творчества Пушкина, которого, как мы помним по первой части этой истории, он с юношества определил на роль главного русского поэта. В таком деле можно было пренебречь деталями.
Как поступил Жуковский? Он просто отредактировал часть текстов, убрав то, что не давало им никакого шанса быть изданными. Вот два знакомых каждому примера.
Главный герой "Сказки о попе и работнике его Балде" сменил профессию и стал цензурно-нейтральным купцом Кузьмой. Начало теперь выглядело так:
Жил был купец Кузьма Остолоп
По прозванью осиновый лоб .
Пошёл Кузьма по базару
Посмотреть кой-какого товару.
Именно так всем нам знакомая сказка выглядела на протяжении десятилетий.
Второй не менее понятный каждому пример - "Памятник", также впервые изданный Жуковским в посмертном собрании сочинений. В небольшом стихотворении было целых две проблемных строки. Сравните авторский и цензурный варианты:
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа —
Вознесся выше он главою непокорной
Наполеонова столпа.
--------------------
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что прелестью живой стихов я был полезен
И милость к падшим призывал.
Про "милость" Жуковский всё таки оставил.
Ни в коем случае не хочу критиковать решение Василия Андреевича. Всю долгую историю их дружбы он старался примирить Пушкина с царём (а царя с ним) и убедить в том, что настоящий поэт не должен размениваться ни на конфликт, ни даже на спор с властью, которая, как и всё земное и временное, не имеет значения. В этом была его последовательная позиция.
С этой точки зрения он и подошёл к исполнению своего последнего долга перед Пушкиным. Замена нескольких слов ничего не значила по сравнению с тем, что целых 3 тома неизвестных ранее и имевших все шансы навсегда затеряться среди бумаг произведений главного русского поэта были изданы.
Нашего Пушкина нет! это, к несчастию, верно; но все еще кажется невероятным. Мысль, что его нет, еще не может войти в порядок обыкновенных, ясных ежедневных мыслей. Еще по привычке продолжаешь искать его, еще так естественно ожидать с ним встречи в некоторые условные часы; еще посреди наших разговоров как будто отзывается его голос, как будто раздается его живой, веселый смех, и там, где он бывал ежедневно, ничто не переменилось, нет и признаков бедственной утраты, все в обыкновенном порядке, все на своем месте; а он пропал, и навсегда — непостижимо. В одну минуту погибла сильная, крепкая жизнь, полная гения, светлая надеждами. Не говорю о тебе, бедный дряхлый отец; не говорю об нас, горюющих друзьях его. Россия лишилась своего любимого национального поэта. Он пропал для нее в ту минуту, когда его созревание совершалось; пропал, достигнув до той поворотной черты, на которой душа наша, прощаясь с кипучею, буйною, часто беспорядочною силою молодости, тревожимой гением, предается более спокойной, более образовательной силе здравого мужества, столько же свежей, как и первая, может быть, не столь порывистой, но более творческой. У кого из русских с его смертию не оторвалось что-то родное от сердца?
В.А.Жуковский. Письмо С.Л.Пушкину от 15 февраля 1837 года
Предыдущие части:
------------------------------------------------
Мой телеграм-канал, где можно найти всякие забавные (и не очень) цитаты и мысли о русской литературе: https://t.me/nashevsyoidrugie