Пыль чердака пахла временем и забвением. Артём, протирая пот со лба, отодвинул очередной ящик с дедушкиными журналами «Огонёк». Он искал старые чертежи – проект реставрации особняка XIX века требовал вдохновения из прошлого. И тут его взгляд упал на угловатый футляр из потёртой кожи. Знакомый красный логотип – «Зенит». Внутри лежал фотоаппарат, увесистый, металлический, с характерным шуршащим затвором. «Зенит-Е», – прочитал Артём на верхней панели. Дедушка, бывший военный фотокор, никогда не расставался с ним, говорил, что это его «третий глаз». Артём улыбнулся наивно. Он достал камеру. Холод металла странно контрастировал с жарким чердачным воздухом. В видоискателе было темно, но когда Артём машинально навел объектив на запылённое слуховое окно, сквозь которое пробивался луч солнца, он вздрогнул. На миг показалось, что в луче танцуют не пылинки, а крошечные, едва различимые силуэты. "Нафантазировал", – буркнул он, спускаясь вниз. Но камеру взял с собой. Любопытно же.
Вечером, за чаем, Артём разговорился с бабушкой о дедушке. «Он снимал не только парады, Артёмка, – тихо сказала она, глядя куда-то в прошлое. – Особенно после войны... Говорил, что камера видит то, что глазам не дано. Настоящее. Слишком настоящее. Потому и запер её на чердаке, когда понял...» Бабушка замолчала, отхлебнула чаю. «Понял что?» – не удержался Артём. Но бабушка лишь покачала головой: «Не к добру это. Старые вещи... они помнят. Иногда слишком много». Её слова отозвались в Артёме странной тревогой. Он вспомнил танцующие силуэты в видоискателе. Чушь. Игра света и пыли. Но желание проверить, зарядить старую камеру, стало навязчивым.
Он раздобыл плёнку «Фото-65», совместимую со старыми советскими фотоаппаратами. Зарядил с трудом, вспоминая дедовы уроки детства. Затвор щёлкнул громко, властно. Артём решил снять бабушку, сидящую в кресле у окна. «Щёлк». Вспышка не сработала – её не было на «Зените-Е». Бабушка вздрогнула. «Ох, Артём, не надо! Отдай эту штуку!» – в её голосе прозвучал настоящий страх. Но было поздно. Артём уже нажал на спуск. Плёнка начала свой путь. Он отмахнулся от бабушкиных предостережений. Сентиментальность стариков. Решил проявить плёнку сам, для ностальгии, благо дедушкина ванночка и химикаты тоже нашлись в углу.
Тёмная комната, красный фонарь. Артём терпеливо проявлял кадры. Первый – бабушка у окна. Но что это? Рядом с её силуэтом, полупрозрачный, как дымка, но невероятно чёткий, стоял другой силуэт. Высокий, в военной форме образца 40-х... Дедушка. Артём замер, сердце колотилось. Он знал деда только по фотографиям. Это был он. Точь-в-точь. Но как? Бабушка была одна! Он судорожно перемотал плёнку ко второму кадру – тому самому, с чердака, со слуховым окном и лучом солнца. На плёнке не было пылинок. Были лица. Десятки крошечных, искажённых страданием лиц, сливающихся в вихрь вокруг светового столба. Артёму стало дурно. Он прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Дедушкины слова о «третьем глазе» обрели жуткий смысл. Камера видела мёртвых. Или... ловила их души?
Тревога сменилась азартом исследователя. А что, если...? На следующий день Артём поехал на заброшенную психиатрическую лечебницу «Красный луч» – место с мрачной репутацией, окутанное городскими легендами. Идеальный полигон для его нового «инструмента». Полумрак коридоров, осыпающаяся штукатурка, скрип половиц. Артём навел «Зенит» на конец длинного коридора. Там, в тени, ему почудилось движение. «Щёлк». Звук затвора гулко разнесся по пустоте. Внезапно стало очень холодно. Артём торопливо перезарядил камеру (спасибо советской надёжности – плёнка закончилась быстро). Он снимал пустые палаты, разбитые окна, операционную с остатками ржавого оборудования. Каждый щелчок сопровождался леденящим сквозняком и чувством незримого присутствия.
Проявка этой плёнки стала кошмаром. Кадры были заполнены тенями. Не просто тенями – сгустками тьмы с проступающими очертаниями тел, искажёнными гримасами, пустыми глазницами, устремлёнными прямо в объектив. На одном кадре, сделанном в бывшей операционной, тень с растянутым в беззвучном крике ртом, казалось, пыталась вырваться за пределы кадра. На другом, в коридоре, несколько теней сливались в нечто огромное и бесформенное. Артём понял: он не просто видит призраков. Он их *фиксирует*. «Зенит» ловил их души, или, точнее, их энергетический след, их страдание, запечатывая в серебряном слое плёнки. И с каждым щелчком затвора он чувствовал, как холод проникает глубже в его собственное тело, как нарастает усталость, как в голове шевелятся чужие, обрывочные мысли – крики, шёпоты, безумный смех. Камера брала плату его энергией, его душой.
Он хотел остановиться. Выбросить проклятую штуку. Но тут позвонил его лучший друг, Макс. Голос Макса был прерывистым, полным ужаса. Он снимал квартиру в старом доме, и последние ночи ему мерещилось что-то ужасное – шаги в пустой комнате, холодное дыхание за спиной, чувство, что за ним наблюдают. Он боялся сойти с ума. Артёму стало не по себе. Он вспомнил бабушкины слова о «настоящем», которое видит камера. А что, если Макс не сходит с ума? Что если там действительно *что-то* есть? И это *что-то* может быть опасно? Мысль о том, что он, обладая таким оружием (или ловушкой?), может помочь другу, пересилила страх. Он взял «Зенит», зарядил последнюю катушку свежей плёнки и поехал к Максу.
Квартира Макса дышала скрытым ужасом. Сам Макс был бледен, с лихорадочным блеском в глазах. «Оно здесь, Артём, – шептал он. – Сейчас, в углу... за шкафом...» Артём навел «Зенит» в указанный угол. В видоискателе было пусто. Но кожа на затылке замерзла. «Включи свет», – скомандовал он Максу. Тот щёлкнул выключателем. И в тот же миг Артём *увидел* – не глазами, а каким-то внутренним чутьём, усиленным холодом камеры в руках – мерзкую, скрюченную тень, прилипшую к потолку над Максом. Её безглазая «голова» повернулась к Артёму. Он инстинктивно нажал на спуск. «ЩЁЛК!»
Раздался нечеловеческий визг, не звук, а вибрация, бьющая по нервам. Лампочка над головой Макса лопнула, осыпав его стеклянным дождём. В темноте Артём почувствовал яростный порыв ледяного ветра, рвущийся к нему. Он падал, но успел инстинктивно нажать спуск ещё раз, навскидку, в сторону ворвавшегося холода. «ЩЁЛК!» Вибрация стихла, сменившись гробовой тишиной. Включился аварийный свет из коридора. Макс сидел на полу, дрожа, со стеклянными осколками в волосах, но жив. В углу, где была тень, теперь висела лишь паутина. Артём поднял камеру. Она была ледяной. А в его груди бушевала чужеродная ярость и отчаяние – эхо того, что он только что поймал.
Он не стал проявлять ту плёнку. Он понял цену. Дедушка запер камеру не просто так. Она не просто видела потустороннее. Она *взаимодействовала* с ним. Ловила. И для этого требовала энергии оператора. Душу за душу? Или кусочек души за кусочек? С каждым снимком чего-то по-настоящему сильного, он отдавал часть себя. Помогая Максу, он спас друга, но впустил в себя тьму. Холод от камеры уже не уходил, он жил в его костях. Тени теперь мерещились и без видоискателя – краем глаза, в тёмных углах его собственной квартиры. Шёпоты в тишине стали его постоянными спутниками.
Артём вернулся на чердак. Футляр лежал там, где он его нашёл. Он медленно, почти с благодарностью, уложил «Зенит» обратно. Красный логотип тускло блеснул в пыльном луче света. «Прости, дед, – прошептал Артём. – Теперь я понимаю». Он захлопнул футляр. Но прежде чем уйти, он бросил последний взгляд на слуховое окно. Луча солнца уже не было. Вместо него в видоискателе его собственного сознания, навязчиво и неотступно, стояла тень. Его собственная? Или следующего, кто откроет футляр? Он спустился вниз, неся в себе ледяное знание: некоторые объективы смотрят не только наружу. Иногда они открывают дверь внутрь. И закрыть её бывает невозможно. А старые вещи... они действительно помнят и ждут.
Подписывайтесь 👇 и читайте другие интересные истории 😉