Здравия!
«Громадный забивши осиновый «болт» на войну и народы,
Решила поведать я вам о героях, что помним издре́вле –
Могучих, что даром сказителя плоть обрели и бессмертными стали
Обретши второе рожденье руками искусников наших –
Сегодня я снова о Трое.»
Предисловие
Хотя статьи о героях Троянской войны я, вроде бы, закончила (хотя, как знать?), но не могу не добавить последнего: иллюстраций.
Созданы они, конечно, много позднее, но мне они дороги.
Дороги потому, что с «Илиадой» я познакомилась по изданию, кажется, 1978 года (или по переизданию).
Иллюстрировано же оно было нашим замечательным и суперзаслуженным графиком Дмитрием Бисти (1925–1990), рука которого придала узнаваемый облик множеству книг советского периода.
- Например, представленные ниже иллюстрации художника к "Слову о полку Игореве", думаю,знакомы многим и являются одними из самых удачных воплощений этого произведения,если не самыми удачными вообще.
К иллюстрациям я всегда дышала неровно и, наверное, я не единственная, кто видел в чтении «книжек с картинками» (если говорить по-пролетарски) особое наслаждение, ибо никакой фильм не подарит той гаммы чувств, какие приносят именно книги с иллюстрациями.
Если видеоряд в фильме – это что-то вроде непрерывного потока пищи, то иллюстрация ближе к лакомству во время неспешного чаепития.
Итак, взяв в руку свою первую «Илиаду» я открыла для себя иллюстрации, которые предваряли каждую главу-песнь, и они с тех пор всегда со мной.
Надеюсь, что теперь будут и с вами.
Из глубины веков
Хочу обратить внимание на некоторые детали.
Я вообще очень люблю графику за ее лаконичность и почти первобытную мощь.
Должна сказать, что мощью пропитаны и образы Дмитрия Бисти, словно высеченные из гранита.
Однако, обращаясь ко временам дивно далеким даже для Древней Греции, художник не только насытил их весом палеолита, но и вдохнул в них впечатляющую динамику, что отсылает нас уже к искусству времен мезолита, которое отличалось от палеолитического тем, что было очень динамичным (палеолитическое – более статично).
В эту основу он вплел и черты древнегреческой вазописи, ставшие одной из действительно уникальных черт этой культуры, ибо, если многие другие культурные достижения эллинов разошлись по всему миру, где и живут до сих пор, то вазопись так и осталась почти исключительно эллинским феноменом.
Следует отметить, что этот жанр искусства Древней Греции стоит особнячком во многом ещё и потому, что, в отличие от, например, скульптуры связывает собой культуру классической Греции (и даже эпохи Эллинизма) с Грецией Эгейского (микенского) периода.
Т. е. это мостик, пролегающий от Ахилла и Одиссея вплоть до рубежа эр. Хотя, ранняя вазопись, стоит признать, имела изрядные отличия от более поздней, классической, известной нам по красно- и чернофигурной вазописи.
Суровые стилистические решения последней особенно заметны в столь же жестких и лаконичных иллюстрациях Дмитрия Спиридоновича Бисти.
Однако слепым воспроизводством старинных идей художник не ограничился: его композиция отличается удивительной гармонией. Можно смело превращать фигуры в пятна и линии, и такой «эскиз» всё равно будет производить законченное впечатление, не будучи простым набором фигур.
…
Впрочем, вступление затянулось и пора перейти к самим иллюстрациям.
Всего их в книге двадцать четыре – по количеству глав-песен «Илиады». И каждая из них предваряет конкретную песнь, выражая её дух и настрой.
А чтобы читателям не приходилось мотать экран вверх-вниз, рассматривая детали, буду размещать каждую иллюстрацию дважды-трижды.
Песнь Первая: «Язва. Гнев»
Гнев и уязвленное самолюбие величайшего героя ахейцев – Ахилла, – как известно, является одной из основных, можно сказать, сквозной темой поэмы.
Видим мы здесь и скаженное гримасой лицо воина, и женский образ, и руку загадочной фигуры слева.
Но я хочу обратить ваше внимание на несколько черт, которые объединяют все иллюстрации Дмитрия Бисти к поэме.
Почти на всех них мы видим главных героев «Илиады» – море и настил причала. Художник верно подметил, что море для древнего эллина было не менее важным, нежели земля, а иногда даже более значимым.
Причал же всегда узок, но своими линиями создает эффект уходящей в морскую даль перспективы и простора.
В сумме это каждый раз напоминает читателю, что почти все действие поэмы происходит на узком пространстве между морем и крепкостенной Троей, будучи, по сути, сверх меры затянувшейся десантной операцией, по воле богов превратившейся в многолетнюю осаду.
И еще одна черта: в любой композиции какая-то деталь обязательно вырывается за рамку, ограничивающую и без того тесное пространство причала.
На самой же первой иллюстрации не вместилась (и, конечно же, неслучайно) как фигура Ахилла, так и невидимой «гостьи» слева.
Фигура на заднем плане, скорее всего, Брисеида. Она мала. Малой является и ее роль в будущей драме, ибо не потеря прекрасной пленницы стала причиной гнева, а уязвлённое самолюбие героя.
Гостья же слева, мне думается – морская нимфа и мать Ахиллеса – Фетида, которая встретившись после «национализации» Брисеиды с сыном, прислушалась к нему и пообещала повлиять на Зевса, чтобы тот лишил ахейское войско военной удачи, покуда Ахилл будет воздерживаться от битв.
Жест невидимой фигуры рукой словно дает обещание сыну, что слово богини будет выполнено. Сам же могучий и грозный сын видится не таким уж значительным на фоне этой руки, дающей знак с «той стороны».
Еще одной интересной чертой этих работ являются тени, которые живут собственной жизнью, что можно увидеть и здесь.
Давать трактовки не буду: думаю, над этими загадками интересно поразмыслить самому читателю. Но одно могу сказать: не подчиняющиеся закону природу тени наводят на мысли об Аиде и мире потустороннего, мире теней.
Песнь вторая: «Перечень кораблей»
Не самая захватывающая из глав, однако необходимая, чтобы прочувствовать ритм и драматизм поэмы (в начале главы приводится пример того, что в древности тоже умели выявлять потенциальных саботажников и ухылянтов).
Не менее важна она чтобы понять масштаб происходящего, ибо, даже если не заниматься подсчетом кораблей и размещенных на них участников Ахейского СВО, станет ясно, что война одним своим масштабом определяла будущее мира.
На иллюстрации к этой песне мы встречаем другого частого гостя. Речь не только о кораблях, чьи большеглазые морды несут на себе прикрытых щитами гоплитов в шлемах, на которых, как говорил поэт, «колыхался гребень ужасный».
Здесь мы встречаем более частую фигуру – стрелы и камни. То в виде собственно стрел, то в виде молний они будут присутствовать почти повсюду, напоминая о рыщущей повсюду смерти (Гомер говорит об этом постоянно) и о постоянном вмешательстве богов, включая стреловержца Феба и более тяжеловооруженного владыки Олимпа.
Одна из выпущенных с кораблей стрел пробивает границы картины, а свернутые паруса на кораблях ахейских морпехов говорят зрителю: «Мы приплыли. Мы здесь надолго».
Камни на причале вносят нотки нарушенного покоя.
Песнь третья: «Клятвы. Смотр со стены. Единоборство Александра и Менелая»
К сожалению все содержание части в одну иллюстрацию вместить оказалось невозможным, поэтому художник отобразил только сражение мужа Елены – Менелая – (надо полагать, сверху) с защищающимся Парисом-Александром (снизу).
Здесь же мы встречаем еще одного частого героя иллюстраций – Солнце на фоне грозного, черного неба. Оно еще не раз будет взирать на происходящее, словно бесстрастный и неумолимый судья.
Песнь четвертая: «Нарушение клятв. Обход войск Агамемноном».
Хотя Афродита (а не Гектор, как в фильме) помешала Менелаю отомстить Парису за похищение жены и сокровищ, однако «решением судей» победа была присуждена Менелаю, и это означало, что Елена с сокровищами будут возвращены законному владельцу, а сами народы окончат всем осточертевшее 9-летнее Спецмероприятие и продолжат жить в мире.
Однако воля богов была иной и один из троянских лучников пустил стрелу в победителя. Хотя Менелай был лишь оцарапан, это всё равно означало нарушение перемирия. Война продолжилась.
На фоне разорванного неба мчатся вперёд вооруженные воины, летят стрелы, ощетинились шлемы. Ноги ближних двух воинов образуют парную композицию в духе древнегреческой живописи.
Редкий случай: границы иллюстрации нарушены сразу с двух сторон – конским хвостом и похожим на конскую гриву гребнем шлема конного воина, тем самым придавая коню и воину единство.
Песнь Пятая: «Подвиги Диомеда».
После нарушения клятв началось новое сражение и в его ходе особо отличился Диомед, показавший себя (пусть и не без помощи Афины) равным богам, ранив опрометчиво влезшую в битву Афродиту и даже Ареса взявшегося помогать Гектору.
Неистовость царя Аргоса зашкаливает даже по меркам «Илиады» и во многом перекрывает боевую мощь Ахилла.
Соответственно, впечатляет и натуралистичность пятой песни:
«Воя сего Мерион, пред собою гоня и настигнув,
Быстро в десное стегно поразил копием,— и глубоко,
Прямо в пузырь, под лобковою костью, проникнуло жало:
С воплем он пал на колена, и падшего Смерть осенила.»
Или:
«Мегес Филид, на него устремяся, копейщик могучий,
В голову около тыла копьем поразив изощренным.
Медь, меж зубов пролетевши, подсекла язык у Педея:
Грянулся в прах он и медь холодную стиснул зубами.»
Или:
«Так произнес — и поверг; и копье направляет Афина
Пандару в нос близ очей: пролетело сквозь белые зубы,
Гибкий язык сокрушительной медью при корне отсекло
И, острием просверкнувши насквозь, замерло в подбородке.
Рухнулся он с колесницы, взгремели на падшем доспехи
Пестрые, пышноблестящие; дрогнули тросские кони
Бурные; там у него и душа разрешилась, и крепость.»
Глава изобилует подобными сценами: славные своей мощью великие герои, могут в мгновение ока превратиться в разможжённый огромным камнем труп (воины активно используют этот архаичный боевой девайс, что придает поэме ещё большую мощь), оставив на земле горюющих родителей, жен и детей.
Хотя на меня наибольшее впечатление произвела, наверное, сцена, в которых Диомед, сначала ранив Афродиту, берется потом за самого великого и ужасного Ареса:
«Скройся, Зевесова дочь! удалися от брани и боя.
Или еще не довольно, что слабых ты жен обольщаешь?
Если же смеешь и в брань ты мешаться, вперед, я надеюсь,
Ты ужаснешься, когда и название брани услышишь!»
Как говорится, мнящим себя воительницами феминисткам посвящается.
Пятая песнь могла бы показаться однообразной мясорубкой, если бы не участие богов. Тема окутанною мраком Ареса вообще прекрасна, а сцена в которой же он получает рану – воистину эпична:
«В пах под живот, где бог опоясывал медную повязь;
Там Диомед поразил и, бессмертную плоть растерзавши,
Вырвал обратно копье; и взревел Арей меднобронный
Страшно, как будто бы девять иль десять воскликнули тысяч
Сильных мужей на войне, зачинающих ярую битву.
Дрогнули все, и дружины троян, и дружины ахеян,
С ужасом: так заревел Арей, ненасытный войною.
Сколько черна и угрюма от облаков кажется мрачность,
Если неистово дышащий, знойный воздвигнется ветер,—
Взору Тидида таков показался, кровью покрытый,
Медный Арей, с облаками идущий к пространному небу.
Быстро бессмертный вознесся к жилищу бессмертных, Олимпу.»
Читая эти сроки, понимаешь, сколь многого лишился фильм «Троя» оставшись без богов: тот случай, когда безбожие порочно наиболее очевидным образом.
Что же до иллюстрации Дмитрия Бисти, то она вся пропитана динамикой, как и сама Пятая песнь.
На заднем плане, на обозначенной двумя колесами колеснице находятся два героя: это либо Эней и Пандар, который вначале ранил Диомеда стрелой, а потом пал от его руки, либо Гектор в сопровождении Ареса.
Интересно, что гигантская фигура Диомеда мало того, что почти втрое перекрывает парную композицию на колеснице, так еще и изображена пешей.
В поэме и сам царь Аргоса говорит, что он не только не привык отступать, но ему даже лень подниматься на колесницу и он может истреблять врагов и пешим, даже если это боги.
Пеш он и на иллюстрации, а его могучая длань крепко сжимающая, как говорил аэд, «медножалый убийственный ясень» даже не вмещается в пределы насыщенной диагональными и перекрестными линиями композиции, что делает ее столь же динамичной, как и сама Пятая песнь.
Песнь шестая: «Свидание Гектора с Андромахой»
В противовес песне пятой, шестая отличается спокойствием. Тема прощания Гектора с женой и сыном является там ключевой и она нашла полное отражение в иллюстрации.
На ней нет Гектора – как нет его в предчувствующей гибель мужа будущем Андромахи. Однако женский образ продублирован. То ли это изображенная в двух вариантах Андромаха, то ли это она (на заднем плане) и мать Гектора –Гекуба, также присутствовавшая в этой части поэмы.
Оба образа лаконичны и преисполнены величия и достоинства, словно колонны греческих храмов.
Композиция в целом могла бы считаться статичной, если бы не горький жест сложенных у груди рук и Солнце, пространство вокруг которого намеренно заштриховано таким образом, что больше походит на поднимающийся из-за моря гигантский столб дыма, словно намекающий на пришедшую вместе с судами ахейцев гибель Трои.
И вновь черные тени направлены почти в диаметрально противоположном потоку света направлении.
«Речи окончивши, поднял с земли бронеблещущий Гектор
Гривистый шлем; и пошла Андромаха безмолвная к дому,
Часто назад озираясь, слезы ручьем проливая.
Скоро достигла она устроением славного дома
Гектора мужегубителя; в оном служительниц многих,
Собранных вместе, нашла и к плачу их всех возбудила:
Ими заживо Гектор был в своем доме оплакан.
Нет, они помышляли, ему из погибельной брани
В дом не прийти, не избегнуть от рук и свирепства данаев.»
…
Статья оказалась несколько большей по объему, нежели я предполагала, поэтому думаю, пока остановиться и, если вам было интересно, продолжить полный разбор иллюстраций в следующих частях.
Так что пишите, что думаете: мне важно знать мнение читателей и я часто именно ими вдохновляюсь в написании статей.
До встречи!
Возможно, продолжение следует.
И оно последовало: Часть вторая, метаморфоза