Посвящаю своему отцу
Данилову Виктору Васильевичу - капитану 2-го ранга ВМФ СССР
Течёт и время безвозвратно:
Ни часу, ни минуты нам
Не укрепить, не взять обратно
По уплывающим волнам.
…
Вы так же, как и мы, прияли
Своё наследство от веков.
Вы продолжаете скрижали,
начатые рукой отцов.
П.А. Вяземский «Слово примирения», 1858
Теперь-то зачем спешить-суетиться?.. Теперь можно спокойно посидеть, «поработать» (хотя, это не работа, а удовольствие!) до глубокой ночи или встать ни свет ни заря. Они – вспышки памяти! – ярко освещают прошлое, особенно ночью. Помню, почти ощущаю запах паровозного дыма и гари – лежу на верхней продуваемой степным ветром плацкартной полке и гляжу в открытое окно, еду в пионерский лагерь под Новороссийск!.. Это моя первая поездка без родителей. Кругом ещё малознакомые ребята – надеюсь, будущие друзья. Они так же, как и я, каждый в себе: кто-то задумчиво смотрит в окно, кто-то пытается познакомиться с соседом. Стучат колёса… стучат – заставляют глубоко задуматься!..
И вот уже – утро другого дня!.. Кажется, только что был там – на лагерной веранде в Кабардинке!.. И рядом шумно дышит Чёрное море!.. Тёплый деревянный пирс, уходящий в притягивающую прохладную безграничную водную даль. Зависть и восхищение от вида спортивных фигур братьев-близнецов Ворман, изумительно ныряющих ласточкой!.. Крики чаек в глубокой Новороссийской бухте!.. Далеко влево Геленджикский маяк… и вдруг шторм, скользкие валуны, разбитые коленки – зачем полезли в штормовую волну?!.. Вот так же сначала медленно звучит фортепьянная тема у Моцарта в Фантазии… и вдруг срывается, мечется, бьётся – это наши воспоминания!..
И ты тоже мечешься среди мыслей, фотокарточек, ждёшь писем, вздрагиваешь во сне от последней поездки в родной Калининград… – там тоже чайки, там тоже детство, море, но уже Балтийское!..
Наверное, память может перегрузиться от воспоминаний, если их иногда не выплёскивать на бумагу. Она (бумага), как предохранительный клапан от взрыва при большом давлении. Это, как общение с себе подобными, без которого можно сойти с ума. И чем дольше живёшь – тем больше впечатлений от... раннего утра, дождя, наступившей весны!.. А мешает этому повседневная суета!
И кто-то «сверху» уже в который раз заставляет задуматься: что же ты намерен оставить в этой «суете» своим детям, внукам… и любимым?.. А в понятие «что» сначала вкладывается: какую память о себе ты оставишь – добрую или не очень... и только потом – какое «имущество»?.. Хотя, духовное и материальное так перемешано друг с другом, что не сразу поймёшь, что первично?.. Может быть, это вызовет чью-то ироническую улыбку, но в своей юности я остался должен моей бабушке Александре Никифоровне (аж!) 5 рублей. В шестьдесят шестом году это были очень немалые деньги («французская» булка стоила 6 копеек). Бабушка дала мне их, коротко заметив: «Заработаешь – вернёшь!..» Тогда она поняла «важность» моих намерений: той весной, на 8 марта, я хотел сделать подарок одной девочке… Бабушка умерла второго апреля того же года. Я не успел вернуть ей этот «материальный» долг – возвращаю теперь доброй памятью, которую передаю своим детям и внукам.
Перебирая фотографии, документы, награды родителей, вдруг осознаёшь, что ты уже в том же возрасте, как и они когда-то.
Иной раз в зеркале вдруг промелькнёт их образ, их мимика в твоём собственном отражении. И в эти минуты всплывают в памяти слова, ими сказанные и тогда неосознанные. Исподволь начинаешь примерять «на себя» те слова… вспоминать их жесты, глаза – да… мы их продолжение!.. Сейчас жалеешь, что не переспросил, не уточнил, не записал, «не сфотографировал!» в памяти эти мгновения более четко… теперь поздно!.. Многие важные вещи из их жизни так и останутся неизвестными тебе и твоим детям. И они также, как и ты, будут корить себя за упущенное.
Разбираясь со своей родословной, недавно в Интернете нашёл строчки о своём деде – капитане Волжского пароходства Данилове Василии Игнатьевиче. Я и раньше понимал, что за 55 лет капитанства он был довольно известным человеком не только в Саратове, но и на всей Волге. И бабушка, встречая гостей и подавая на стол величиной с «протвень» горячие пироги с рыбой и капустой, приговаривала: – Мы гостям рады – пирог вам в награду!.. И добавляла: – А в гости ждём всех родных от Горького до Астрахани!..
В конце своей профессиональной деятельности дед – по его словам – «состоял в качестве личного капитана» первого секретаря Саратовского обкома КПСС П.Т. Комарова. Мама вспоминала, как на их с отцом свадьбе «Пал Тимофеич» во время тоста говорил: – Дети, гордитесь вашими родителями, будьте их достойны! Живите, растите своих детей и трудитесь также честно, как Василь Игнатич!..
Павел Тимофеевич уважал деда и даже землю отводил ему и его большой семье под новый дом на Бабушкином взвозе в Саратове, а дед не принял «подарка» – постеснялся, так и остался жить в одной комнате коммуналки в доме «Водников» на Соляной. Правда, тогда уже почти все их девять детей выросли и разъехались, но всегда кем-то был занят огромный голубой сундук под спальное место. А позже, когда мы переехали в Саратов, в шестьдесят первом году, этот сундук стал и моей «кроватью».
Жаль, что я был знаком с дедом «вживую», когда мне было всего лишь 6-8 лет – он приезжал к нам в Калининград, а я бывал у него в Саратове. Было бы здорово, поговорить с ним сейчас о том, как в восемнадцатом году он готовил к летней навигации под «охраной» милиции национализированные суда бывших саратовских компаний. Как он вообще относился к этой, так называемой, «национализации»?.. Помню, правда, дед, горько усмехаясь, как-то заметил, что «бегал какой-то плюгавый, вечно пьяный бездельник Федька с мандатом и пистолетом по селу Золотое (откуда корни всех Данило;вых) и отбирал у «богатых» всё что ни попадя! Вернее, грабил!..».
Уже не от деда, а только из бабушкиных рассказов я узнал о его фронтовых годах и совсем «невоенных» его подвигах. Дед «просто» доставлял в Сталинград на пароходах боеприпасы, технику, бойцов, рвущихся в бой, а раненых – вывозил в Саратов, где их размещали в госпиталях. В этих же госпиталях, кстати, студенткой в то же самое время работала моя мама – Инна (Янина) Станиславовна Ясинская. Она жила с декабря 1941 года в общежитии мединститута на Белоглинской, а работала сначала в военном госпитале на Мичурина, а затем в 3-ей Советской больнице. Мама училась и работала вместе с сестрой моего отца – Антониной Васильевной Даниловой, известной всем позднее, как Латышева – самой заслуженной – по моему мнению – из всех Заслуженных врачей СССР и самой любимой из участковых врачей Заводского района. Мама рассказывала, как после операций – а они были хирургическими медсёстрами – уже затемно и в лютый мороз они, возвращаясь в промёрзшее общежитие, сопровождались стаями голодных собак, которые чуяли «операционную» кровь. Она вспоминала: – Сколько же обгорелых и тяжелораненых солдат привозили из-под Сталинграда!..
А там, под Сталинградом, где проводил своё судёнышко мой дед, Волга, и в самом деле, горела от разлившейся нефти вокруг кораблей, барж и шлюпок... – вода буквально кипела от пуль и снарядов.
Их документы, вещи – дедов бинокль, отцовская штурманская раскладная линейка, электрическая бритва… – несут на себе печать их прикосновений, они – свидетели их отношения к людям, к жизни, к Богу (хотя их упорно заставляли быть атеистами!)... Листая отцовскую «Записную книжку штурмана», в которую им заносилась в основном специфическая штурманская информация учебного похода (1959 года) вокруг Европы, я неоднократно ловил себя на мысли, что отчётливо помню, как, расстелив на полу калининградской квартиры огромную географическую карту мира (в полкомнаты!), используя металлические пёрышки от деревянной ручки в качестве кораблей, мы вместе с отцом вечерами проделывали маршрут этого похода. И как будто наяву, я видел: то балтийские фиорды, то зелёные берега скандинавских стран, то пальмы Алжира и прозрачно-голубые воды Адриатики с плывущими дельфинами. Я вскакивал при объявлении боевых тревог, запрокидывая голову и грозя кулаком, будто бы над нами пролетал иностранный самолёт-разведчик. А вместо маяков, ставил на «скалы» фонарик и гудел «двигаясь в туманах».
К 4 классу мы с соседом по коммуналке Серёжкой, живущем у родной тётки Нади, готовы были сбежать в Нахимовское училище. Он отчаянно занимался «аглицким», даром, что его сестра была переводчицей, а их родители жили в Ленинграде. Я тоже был уверен, что стану морским офицером, как мой отец. Серёга стал нахимовцем! Потом офицером!.. А моя судьба сложилась иначе. Море я видел только на географических картах и с песчаных солнечных пляжей, а долг перед морским прошлым отца я всё же попытаюсь исполнить. Его дневник, как некий путеводитель, ведёт меня по отдельным вехам моей юности через призму детских послевоенных воспоминаний.
И вот я держу отцовскую «Записную книжку штурмана», когда его уже нет в живых и уточнить что-либо совсем нельзя…
11 июня 1959 г .
В 14-00 на рейде города Балтийска (военно-морской базы флота под Калининградом) ветер 6-7 баллов, море 4-5 баллов. С катера МБ-24 погрузились на КРЛ (лёгкий крейсер) «Фрунзе».
СПРАВКА : Легкий крейсер "Фрунзе" (заводской № 356, проекта 68-К) был заложен 29 августа 1939 года на заводе № 198 в г. Николаеве. И 25 сентября 1940 года зачислен в списки кораблей ВМФ, спущен на воду 30 декабря 1940 года, но летом 1941 года строительство было приостановлено. В связи с началом войны 9 августа 1941 года он был отбуксирован в порт Поти и законсервирован. А в 1942 году кормовая часть корабля была отделена и приварена к корпусу поврежденного торпедами крейсера "Молотов".
В 1939 году рассматривался вопрос об установке на наших крейсерах германского вооружения, но в конце 1940 года от немецких пушек всё же отказались. Согласно пятилетнему плану военного судостроения на период 1938 – 1942 годов намечалось заложить 17 крейсеров проекта 68, из них в 1939 году – пять, в 1940 году – один, в 1941 году – шесть и в 1942 году – пять единиц. Фактически же заложили всего 7. С началом войны 5 спущенных на воду крейсеров («Чапаев», «Валерий Чкалов», «Железняков», «Фрунзе» и «Куйбышев») были законсервированы; два («Орджоникидзе» и «Свердлов») после взятия Николаева немцами были разобраны при оккупационных властях на металл, так как их техническая готовность не превышала 20%.
Только через шесть лет (в 1948 году) крейсер «Фрунзе», наконец-то, вернулся на завод и встал к достроечной стенке. Крейсеру заново сделали кормовую часть. В сухом доке, ее состыковали с корпусом, и в конце 1950 года корабль, достроенный по измененному проекту, поднял Военно-морской флаг и вступил в состав Черноморского флота.
Полное водоизмещение 14 100 тонн; длина 199 м, ширина 18,7 м, осадка 6,9 м. Мощность двигательных установок 2х62300 л.с.; скорость хода: максимальная 33,4 узла, экономическая 17 узлов; дальность плавания экономическим ходом 6360 миль. Вооружение: 4x3 152-мм МК-5-бис,4х2 100-мм СМ-5-1 и 14x2 37-мм В-И орудий. Бронирование: борт 100, главная палуба 50, башни 175, рубка 130мм. Экипаж 1184 человека.
В 1958 году крейсер «Фрунзе» был переведен в разряд учебных кораблей, а 1961 году списан и разделан на металлолом. Такова судьба была и у других крейсеров этого типа: в 1964 – «Чапаев», в 1965 – «Куйбышев», в 1976 – «Железняков» и в 1980 – «Комсомолец» также пошли «на иголки».
Мы жили дружно. Помню, вечерами, разместившись все вместе на нашем диване, мы с мамой слушали отца, который читал нам вслух о великом албанском воине Скандербеке, боровшимся с турками. А позднее – читал нам военный роман о советском разведчике «И один в поле воин». Тогда ещё не были написаны всем теперь известные романы: «Щит и меч» Кожевникова, «Момент истины (В августе сорок четвертого)» Богомолова и другие, теперь широко известные, «шпионские» романы. Автор романа «И один в поле воин» – как мне тогда казалось, со смешной фамилией Михайлик – так здорово рассказывал о нашем разведчике (с трудно произносимым именем Генрих фон Гольдринг!), что я никак не мог дождаться продолжения чтения вечером следующего дня. Вместе с ним тогда я бродил по оккупированным городам, его глазами я видел разрушенную Европу, концлагеря, измученных войной людей… Что такое развалины после бомбёжек – я хорошо представлял себе: весь Калининград был сплошными развалинами…
Уже с тех пор мне нравилась география, и я часто лазил один или с отцом по карте, рассматривая «моря-океяны», города и страны, мечтая в них побывать. А как я любил его рассказы о городах и странах!.. Но ещё больше мне нравилось, когда к нам приходили в новогодние праздники – а это была уже традиция! – сослуживцы отца с жёнами. Они прошли эту тяжелейшую войну. У некоторых, кроме орденов и медалей, были нашивки за ранения. Они были в чёрной офицерской форме с «золотыми» пуговицами и погонами, а часто и с кортиками… говорили о службе, о кораблях, вспоминали о своих морских военных операциях, как будто война была только вчера, спорили, выходили на наш огромный (в 15 квадратных метров) заснеженный балкон курить. Они были остроумны и искренне обходительны с женщинами, «шалили» с детьми, которых часто приводили с собой. Очень интересно было слушать их рассказы о дальних морских походах и, когда нас (детей) отправляли спать, доходило дело до рёва.
Отец тоже рассказывал нам с мамой о начале того летнего (1959 года) похода. Помню, он говорил: – Настроение при погрузке на крейсер «Фрунзе» было очень противоречивым: с одной стороны – в море я провёл не один день… война мотала нас на торпедных катерах, на тральщиках, а с другой – перед нами предстал огромный крейсер – прекрасная «махина-посудина!..». Тревога и радость были перемешаны с чувством ожидания чего-то весьма значительного…
Он продолжал: – Когда поднимались на борт, у курсантов, да, наверное, и у меня – их руководителя – в глазах горел огонёк торжества: ну, наконец-то, пришло то настоящее морское дело, ради которого каждый из нас пошёл в эту профессию. Курсанты – совсем молодые мальчишки – каждый раз на практике примеряют «на себя» будущую службу. Уже задумываются: где придётся служить, как сложится их «морская» жизнь? Каждый думает о чём-то своём, и все мгновенно взрослеют. Если в училище (на берегу) после какого-либо распоряжения можно было увидеть в их глазах промелькнувшее недовольство или внутреннее несогласие, то здесь (на борту) – полная готовность и моментальное исполнение любого поручения со старанием и даже с каким-то подъёмом…
В 20-00 снялись с якоря, и вышли в море.
12 июня 1959 г.
В 13-00 перед выходом в проливную зону Балтийского моря встретили 4 фрегата 212 (вероятно, бортовой номер одного из них или номер проекта судна) и 3 СК (сторожевых корабля) ФРГ. Шли встречным курсом. Честь отдают не все.
В 14-30 вошли в пролив Фемарн-Бельт, который переходит в Кильскую бухту. Здесь много удобных для судоходства бухт, включая Мекленбургскую бухту, длина которой 80 км с глубиной до 27 м. Основные порты в ней: Росток-Варнемюнде, Любек. Где-то там, около 40 миль (около 74 км), находится немецкий город Киль – земля Шлезвиг-Гольштейн – большой порт у входа в Кильский канал со стороны Балтийского моря. Древний город известен ещё с 13 века. Слева по ходу остался о-в Фемарн (Fehmarn), расстояние до которого всего 3,5 мили, видимость отличная. Идём курсом 300°. Справа остров Лоланн (Lolland), расстояние до него примерно 7 миль (около 13 км).
В 16-00 прошли в 22 кабельтов (около 4 км) слева от острова Лангеланн (Дания) в пролив Лангеланн-Бельт с намерением идти в его продолжение – пролив Большой Бельт.
Слева остался огромный датский остров Фюн (Фюнен), а справа остров Зеландия (Зееланд), на котором располагается столица Дании Копенгаген (но она с другой стороны этого острова). Глубины здесь от 11 до 27 метров.
На острове Лангеланн (Langelan – а кто-то из офицеров пошутил, называя его Ангелгланды) видны постройки, мельницы-ветрянки, дома, крытые черепицей, много леса, на полянах скошенное и собранное в стога сено.
Слева от нас параллельным курсом, с расстоянием всего лишь в 50 метров, идёт датский СКА (сторожевой корабль) ASHES Р-541. Команда на палубе в трусах…
В 17-00 легли на курс 53° (в проливе Лангеланн-Бельт), глубина 23 м, расстояние до берега 2,5 мили.
С 19-00 до 22-00 шли проливом Большой Бельт . На «полуострове» Рёснес самого острова Зеландия хорошо виден маяк Рёснес Пуллер с техническими характеристиками: 12 миль Гр.Зтм (2)(6с) . Затем прошли маяк на острове Сайере (Дальность видимости огня – Дв = 16 миль) и маяк Шеланс-Рев (Дв = 11 миль).
13 июня 1959г.
07-00 (время московское).
Идём проливом Каттегат. Ночью в районе шведского порта Фалькенберг слева от нас прошёл английский авианосец. Был ярко освещён огнями.
Швеция и Норвегия для меня с детского возраста были очень загадочными северными странами, согретыми лишь тёплым Гольфстримом. Наверное, это чувство приходило ко мне через шипящее название «Шшш…веция» и холодное «Нор-д-вегия». Каждый раз в их названиях шелестел холодный белый снег и северный ветер. Мягкая и холодная «дрожь» чувствовалась и от Финляндии. После прочтения мне мамой сказки (в то время ещё малоизвестной) «Снежная королева» жители этих стран для меня всегда (независимо от времени года) были одеты в меховые унты, куртки и варежки. Они казались мне сдержанными и даже молчаливыми… и очень медлительными. Помню, как-то отец рассказывал нам о финском лётчике (тоже чуть медлительном!), сбитом им летом 43-его года над водами Балтики. Отец тогда был командиром дивизиона торпедных катеров, охотившихся за немецкими судами в Финском заливе. За время, когда лётчика вытаскивали из холодной воды, переодевали в сухое бельё, поили спиртом (надо было сохранить «языка»!), тот не проронил ни одного слова. Отец тогда думал, что это вообще был немец – форма-то немецкая, только унты финские. Потом, когда лётчик согрелся и пришёл в себя, пояснил на немецком, что он – фин. Когда его разоружали – а при нём был пистолет «Вальтер» и прекрасный финский нож – он выхватил этот нож и, сунув его в щель закрытой металлической двери катера, обломал ему конец лезвия. Отец даже растерялся от содеянного. А тот пояснил, что попавшие в плен воины ломают шпаги, но не сдаются с оружием. Между прочим, по словам отца, моряки к нему отнеслись очень корректно – не били совсем, хотя он и стрелял по ним из пулемёта и довольно точно. С того времени у нас в семье и появился этот «кинжал» в необычно красивом деревянном чехле с вырезанными на нём выпуклыми еловыми шишками. А лезвие так и по сей день обломано. Пистолет же «Вальтер» прятался в бельевом ящике нашего немецкого комода до 1955 года, когда я пошёл в первый класс. Потом, боясь моего шкодливого характера – а я всё же успел не раз поиграть с ним – мама с отцом выбросили его в одно из кёнигсбергских озёр.
При выходе из пролива слева хорошо видна северная оконечность Ютланского полуострова – мыс Скаген и город Скаген. Расстояние 5,2 мили до маяка. Подходим ближе к этому плавучему маяку (Skagen Rev). Он у нас по левому борту на расстоянии всего 100 метров. У южной части мыса Скаген стоит эскадра кораблей НАТО, расстояние до неё 5 миль.
В 08-20 вошли в пролив Скагеррак. Слева хорошо видна северная оконечность Дании, справа – находится южное побережье Норвегии, берег не видно даже в бинокль.
В 08-25 берег города Скагена от наших кораблей уже в 2 милях. Хорошо видны заводские трубы, башни, кирхи, дома в 2-3 этажа, и даже окна и балконы.
Отец говорил мне: – Когда видишь чужие берега – чужую жизнь! – то, кажется, что это бегут кадры удивительного кино. Про себя восклицаешь в это время: – Но это же наяву!.. Наверное, кто-то глядит и на меня с той стороны – с берега – и думает обо мне: «Вот уставился в бинокль… смотрит!..».
08-40
Идём проливом Скагеррак в Северное море. По левому борту в 300 метрах от нас обогнали датский транспорт «Rutha Dan». В это же время встречным нам курсом шёл красивый голландский корабль (название на английском не успел разобрать).
В 12-00 вошли в Северное море, встретили 8 немецких угольных танкеров и 9 СКА (сторожевиков). Они шли в сторону Скагеррака.
15-00
Идём в Северном море со скоростью V = 16 узлов , ветер 8-9 баллов, море 6-7 баллов. По верхней палубе запрещено передвигаться. Сильная бортовая качка. Вода гуляет по верхней палубе. Протянуты штормовые леера; . Вахту в «прокладочной» (штурманское помещение, в котором прокладывается курс корабля) несут (курсанты): Бочаев, Бабенко, Попов Вальтер, Зейферт, Золотухин.
Весь день корабль сильно качало. Курс = 211°,О; V = 18 узлов.
14 июня 1959г.
03-00
Продолжаем идти Северным морем и тем же курсом. Качка уменьшилась. Вахту несёт один (курсант) Куцаев. Дневальным по кубрику № 9 стоит Цалко.
Приказал вызвать всех (курсантов) в штурманский класс. Провёл занятия в обстановке реального ночного штормового моря.
10-25 (время московское).
Идём курсом 211°,О. До банки Галлопер осталось 80 миль. Там будем заправляться топливом и водой.
13-30
Объявлено по трансляции (по системе оповещения всей команды корабля), что топливо и воду будем брать в районе порта Булонь (Франция).
В 17-30 подошли к берегам Англии. Очень хорошо виден высокий гористый берег с мачтами радиолокации. Приближаемся к траверзу города Дувр, расположенного на юго-восточном берегу Англии. Отсюда начинается Дуврский пролив (Па-де-Кале), самая узкая часть которого между берегами Англии и Франции равна 18 милям (от английского г. Дувр до французского г. Кале).
Как-то я, будучи старшеклассником и, запихивая в портфель учебник по географии, спросил отца: – Когда ваш крейсер проходил пролив Па-де-Кале, вспоминал ли ты о трёх мушкетёрах Дюма? Ведь Д' Артаньян именно через него спешил к герцогу Букингемскому за подвесками.
– Да… – ответил отец – а, знаешь ли, ведь наши матери и мои сёстры называли нас тремя мушкетёрами: Атос – Юра Горбунов, Портос – Иван Латышев и я – Д' Артаньян – Виктор Данилов. Арамиса – женского угодника… – у нас не было. Эти мушкетёрские прозвища закрепились за нами ещё с класса 5-го. И вот, когда мы окончили школу, то втроём убежали от родителей из Саратова в Ленинград и поступили в Высшее военно-морское училище имени Фрунзе. В то самое училище, которое было основано ещё Петром I (в 1701 году), как Навигацкая школа. Я проходил медкомиссию за Ивана, а он за меня писал математику!.. Заканчивали училище мы в 1942 году уже в Баку (в то военное время оно было переведено из Ленинграда сначала в Астрахань, а затем в Баку) и оттуда нас сразу отправили на фронт. Нас «раскидали» служить на разные флота;: Юру – на подводный флот на Север, Ивана – на сторожевики на Камчатку, меня – сначала на тральщик под Батуми, а затем на торпедные катера на Балтику. Как нас бомбили под Туапсе «Юнкерсы», когда мы сопровождали танкер с горючим в Геленджик!.. (Отец был знаком с тем же самым маяком в Геленджике, что и я, но в те страшные времена!). Какие тяжёлые бои были под Севастополем!.. Сколько там осталось брошенных (не вывезенных!) наших моряков! А потом был блокадный Ленинград и не однократно приходилось пробираться в город и обратно по «Дороге Жизни» через Ладогу... После войны «ходили» и тра;лили Балтику от немецких и наших мин, а установлено их было десятки тысяч!.. Это была опасная и в то же время нудная работа: минные поля не всегда совпадали с картами и приходилось искать их эхолотом «на ощупь»… (И тут он вспомнил с чего начал) но всегда в плаваниях, когда проходили Па-Де-Кале, а затем и Ла-Манш, вспоминал о своём прозвище – Д' Артаньян…
Идём ближе к английскому берегу. Встречается много иностранных торговых кораблей, окрашенных в белый цвет. Отдают честь нашему крейсеру.
Над нами пролетел английский самолёт. Расстояние до берега 2 мили. Хорошо видны горы, леса, отдельные замки на возвышенностях.
Отец вспоминал о том моменте: – Так и казалось, что сейчас увижу всадников с храбрым Айвенго во главе, в блестящих латах, с копьями наперевес и знамёнами времён Вальтера Скотта! Но видели только людей на велосипедах, автомобили, крестьян, работающих в полях на тракторах …
В18-00 на параллельном курсе обогнали советский танкер «Григорий Вакуленчук».
В 18-20 начался концерт художественной самодеятельности крейсера на юте .
О концертах, проводимых в Калининградском училище, можно было бы рассказать очень многое. В праздничные дни я бывал на них неоднократно. Видел не только их «простые» номера художественной самодеятельности (танец «Яблочко», выступления акробатов, чтецов и музыкантов), но и отрывки из известных театральных пьес, поставленных – как нам казалось тогда – на довольно высоком уровне. Ребята не даром становились курсантами училища – конкурс при поступлении был очень высоким!.. Только те успешно сдавали экзамены и поступали, кто был упорен в своём желании стать морским офицером и был, можно сказать, талантлив… и в чём-то одарён. Это была элита молодёжи всей страны! Почти каждый из них что-нибудь уже умел: был успешным спортсменом, умел петь, играть на разных музыкальных инструментах!.. Среди них были почти «готовые» художники и поэты. Их картины морских сражений – копии известных художников – до сих пор висят в училище. А главное – они всё делали с неподдельным удовольствием! Даже шефствовали над нашим классом – по их словам – «без всякой повинности», и запросто заходили к нам в школу, когда шли в увольнение!.. Наши девчонки заглядывались на курсантов не без сожаления, что ещё малы для них. Они были близки нам и по возрасту и потому, что были «военными!» – класс-то наш состоял почти поголовно из офицерских детей.
Про концерты на крейсере и взятых с собой в поход артистов (двух поэтов и одного композитора) отец говорил: – Мы немного завидовали им потому, что они могли утром долго поспать, не бегали во время тревог… но как же плохо они переносили качку!.. Серо-зелёные лица, затравленные глаза. Композитор говорил про себя, что он не «доползёт» до рояля в кают-компанию – «облюёт» весь крейсер!.. А поэты жаловались, что при качке на бумаге вместо стихов получались одни каракули!..
Дважды над кораблём пролетел английский разведчик. Слева от нас встречным курсом идут два английских фрегата М 907.
В 19-00 на КРЛ объявлена боевая тревога. Мы находимся от Булони в 15 милях.
В 19-30 застопорили ход на тра;верзе Булони в 14 милях от маяка. Отдали якорь. Маяк находится слева от нас, на входе в широкий канал порта Булонь. Глубина 25-27 метров. Приближается наш заправщик – советский танкер «Нора».
15 июня 1959г.
В 05-00 сыграна боевая тревога.
СПРАВКА: организацию корабельной службы определяет Корабельный устав Военно-морского флота (ВМФ). Он направлен на обеспечение высокой боевой готовности, безопасности корабля в море и базе, поддержание на корабле твердого воинского порядка. Первым опытом установления четкой организации в воинском коллективе в России является дошедший до нас документ "Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до военной науке", написанный Онисимом Михайловым в 1606-1621г.г. Через 100 лет широко применялся в русских вооруженных силах "Устав воинский", разработанный Петром I, по которому действовали командиры петровских кораблей. Точное выполнение уставных требований во многом определило победный исход сражений эскадр Ушакова, Лазарева, Нахимова.
В 05-30 снялись с якоря, легли на курс 259°,О. Дали ход 16 узлов. Идём от английского южного побережья в расстоянии 14 миль. Глуби;ны на курсе 31-37 метров.
10-30 утра (время московское, а местное 07-30). Идём проливом Ла-Манш, вода очень красивая, светло-зелёного цвета, спокойная.
В 14-45 в Ла-Манше несколько раз над кораблём пролетал английский разведчик. Проходил вдоль левого борта на высоте от воды 100 метров, а от корабля – 150 метров. Хорошо виден номер самолёта № 285 и два пилота, у них английские знаки различия.
Пролив Ла-Манш имеет длину 800 км, глуби;ны – до 174 метров.
В 15-30 встретили английские фрегаты и крейсер, идущие в сторону Англии.
В23-00 (местное время 20-00) в кают-компании состоялась встреча с композитором Будашкиным, и поэтами Слоновым и Мелковым, которые рассказали о своём творчестве. Они работают в основном, как песенники, пишут музыку для оперетты и к кинофильмам. Один из известных их фильмов – «Сельская учительница».
В 23-30 сыграна боевая тревога – на встречу шёл белый английский крейсер. Вошли в Бискайский залив. Обогнули Францию в 25 милях от берега. Слегка покачивает. Слева на расстоянии 15 миль остался довольно большой скалистый остров Уэсан (Quessant, Франция), гряда островов и где-то там, на континенте, город Брест. Впереди Испания и Португалия.
Помню, что отец рассказывал не одну историю про шторма; в Бискайском заливе. А ту, что хочу пересказать, он упоминал неоднократно. Эту же историю почти с такими же «погодными нюансами» и с теми же «солёными» выражениями упоминал и его друг по учёбе в ВВМУ им. Фрунзе – капитан первого ранга Юрий Георгиевич Горбунов, когда я бывал у него в ту;шинской квартире в Москве. История касалась учебной морской практики в дальних походах курсантов, учившихся в том же Ленинградском училище, но чуть раньше них – в 30-е годы.
Оба вспоминали, что, так как Финский залив к концу ноября сковывало льдом, то для продления летней морской практики командование военно-морского флота в конце 1929 года решило совершить дальний поход из Кронштадта в Средиземное море и обратно. В последней декаде ноября крейсер «Профинтерн» и линкорн (линейный корабль) «Парижская Коммуна» вышли из Кронштадта. Кстати, маршрут похода 1959 года, описываемый в отцовской штурманской книжке, почти полностью повторял тот маршрут (1929 года).
После кратковременной остановки для пополнения топлива и воды в Кильской бухте отряд кораблей теми же проливами вышел в Северное море. После каких-то неисправностей с котлами и краткой остановки для их ремонта у берегов Франции они задержались для нового пополнения топлива. Причём из-за большого волнения топливом заправлялись долго – чуть ли не двое суток. И вот после таких «заправочных» мучений их встретил жесточайшим штормом Бискайский залив. Как рассказывали отцу и дяде Юре Горбунову (в то время курсантам) преподаватели училища, крен кораблей превышал 30°!.. От ударов волн у крейсера разошлись клёпаные швы, и командиру похода пришлось принять решение о заходе в ближайший порт. Им оказался французский порт Брест, который упомянут и в «записках» отца. Представляете, как трудно было вести ремонтные работы в холоде декабря на внешнем рейде порта при большом волнении, когда даже при простой заправке топливом рвались шланги?.. А после ремонта корабли вновь попытались выйти в Бискайский залив.
Отец восторгался: – От такой, наверное, наглости Бискай просто озверел! Шторм был в 12 баллов… не меньше!.. Волны превышали 10 метров! Крен кораблей доходил до 40°!..
Тут-то я и вспомнил широкий отцовский чёрный офицерский плащ с капюшоном и с прорезями вместо рукавов. Им он пользовался на торпедных катерах, когда волна запросто перекатывается через катер.
А на третьи сутки волнами на линкоре была разрушена вся носовая часть. Поэтому корабли вновь вернулись в Брест и оставались там, на ремонте, свыше 2-х недель.
И только за неделю до Нового года кораблям удалось пройти Бискайский залив, а новогодние праздники встречали уже в Средиземном море, у Италии.
Потом они долго ремонтировались в Севастополе и, в конце концов, по приказу командующего эти корабли остались в составе Черноморского флота. Так Бискайский залив распорядился их судьбой. Отец, кажется, говорил потом, что «Профинтерн» перед войной был переименован в в «Красный Крым».
Продолжение: