Поезд отходил медленно, но неумолимо — как время, как шанс, как любовь, которую не сумели удержать. Его колёса скрипели на рельсах, будто бы выговаривали что-то важное, но уже невнятное. Паровоз, старый, но упрямый, как бывалый жизненный путь, пыхтел, набирая скорость, и каждый его выдох был словно напоминание: «Вы опоздали. Вы опоздали. Вы опоздали».
Гена и Чебурашка бежали.
Не просто бежали — рвались сквозь воздух, как будто надеялись, что физическое усилие перевесит законы времени. Гена, с огромным чемоданом в каждой руке, пошатывался, как человек, несущий на плечах груз прошлого. Чебурашка — мелкий, растерянный, с ушами, развевающимися по сторонам, как флаги отчаяния, — бежал чуть впереди, крича что-то неразборчивое, что звучало как молитва, как просьба, как последний звонок в пустую квартиру.
— Подождите!.. Только минуту!.. Мы почти!.. — выдыхал он, но поезд не слушал. Поезд никогда не слушает.
Они бежали по перрону, где ещё недавно царила суета, а теперь осталась только тишина — та самая, что наступает после провала. Билеты были куплены. Маршрут выбран. План составлен. Но они опоздали. Просто опоздали. Не потому что ленились, не потому что не старались — они бежали изо всех сил. Но, как это часто бывает, силы не всегда равны возможностям.
— Гена! — кричал Чебурашка, когда стало ясно, что расстояние между ними и последним вагоном растёт. — Гена, он уходит! Уходит!
Гена молчал. Лицо его было искажено не столько усталостью, сколько чем-то другим — чем-то глубоким, почти философским. Он смотрел на удаляющийся поезд, как на символ: символ упущенного, символ несбывшегося, символ того, что, сколько бы ты ни бежал, иногда всё равно не успеваешь.
И вдруг — он бросил чемоданы.
С глухим стуком они упали на асфальт, будто сбрасывая с себя груз. Одно мгновение — и Гена резко развернулся, схватил Чебурашку за плечи, и с размаху ударил его в «бубен».
Не в живот. Не в грудь.
А в «бубен» — тот самый, который Чебурашка носил с собой с самого детства, с тех пор, как они впервые встретились у ларька с апельсинами. Маленький, круглый, кожаный — символ радости, музыки, игры. Тот самый, что звенел, когда они смеялись, и молчал, когда грустили.
Бум.
Удар прозвучал на весь перрон. Чебурашка отшатнулся, глаза его распахнулись от шока.
— Гена! За что?! — выкрикнул он, голос дрожал. — Ты сошёл с ума?!
Гена стоял, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, но в глазах не было ярости. Было что-то другое. Что-то, что взрослые люди называют прозрением.
— Но ведь надо же что-то делать, — тихо сказал он. — Когда не успеваешь — надо что-то делать.
Чебурашка схватился за бубен. Он был цел. Только зазвенел, едва слышно, как эхо.
— Что это было? — спросил он, уже тише. — Зачем?
— Я не мог остановить поезд, — сказал Гена. — Я не мог вернуть время. Я не мог бежать быстрее. Но я мог ударить в бубен.
Он посмотрел на удаляющийся состав, теперь уже крошечный вдали.
— Иногда, когда всё потеряно, удар в бубен — это единственное, что остаётся. Это не спасёт поезд. Но это скажет: я был здесь. Я боролся. Я не сдался без звука.
Чебурашка молчал. Потом коснулся бубна кончиками пальцев. И вдруг — улыбнулся.
— Тогда, может… ударим ещё раз?
Гена кивнул.
И они стояли на пустом перроне — двое, с чемоданами у ног и с Чебурашкиным бубном. Поезд исчез за поворотом.
Информация для тех, кто не в теме (особенно живущим за пределами территории».
«Эзопов язык (или эзоповская манера) – это литературный приём, заключающийся в использовании иносказаний, намёков и других скрытых способов выражения мыслей, чтобы передать информацию, которую нельзя озвучить прямо. Этот термин происходит от имени древнегреческого баснописца Эзопа, который, будучи рабом, вынужден был прибегать к иносказаниям, чтобы не подвергать себя опасности». Источник: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D0%B7%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%B2_%D1%8F%D0%B7%D1%8B%D0%BA.