Весть прилетела в ставку Байджу на крыльях ночного ветра. Лазутчик, припав к земле у входа в нойонову юрту, выдохнул: «Эртугрул-бей... Отвергнут! Стойбище Кайи расколото. Его призыв к войне – осмеян старшими. Он ушел, как пес с поджатым хвостом...»
Внутри юрты, освещенной трепетным пламенем жирника, Байджу-нойон замер. Тонкие губы его, обычно сжатые в нить, дрогнули, разомкнувшись в улыбку. Холодной, как лед на горном ручье в феврале. Он медленно поднял обсидиановый взгляд на фигуру, стоявшую чуть поодаль – Хамзу, чьи глаза уже затуманились сладким дурманом монгольских обещаний.
История великого воина Эртугрула была эпично представлена в историческом сериале "Воскрешение: Эртугрул". А если бы существовала книга, повествующая о судьбе Эртугрула и его семьи, о его воинах, племени Кайи? Попробуем же представить, как бы это выглядело. Здесь публикуется цикл рассказов, основанный на сериале про Эртугрула. Это художественная интерпретация, отображающая основные события сюжета. Здесь нет цели в точности пересказать все детали. Скорее это повествование в стиле легенды или сказания, которое позволяет погрузиться в своеобразную и неповторимую атмосферу средневековых анатолийских степей и их обитателей, заглянуть в глаза и в душу любимых персонажей.
Это определенный авторский эксперимент - для души. Так как по первому сезону сериала уже написан цикл статей, то за основу рассказов взяты события второго сезона сериала про Эртугрула. Слова персонажей приводятся в авторской интерпретации.
«Видишь, Хамза?» – голос Байджу был тише шелеста шелковых струн, но каждое слово падало, как капля яда. «Они сами грызут глотки друг другу. Твое время пришло. Будь готов стать вождем всего Кайи... Нашими руками». Глаза предателя вспыхнули алчным огнем – ярким, слепящим, готовым сжечь и племя, и собственную душe.
Доверие Нойона к Хамзе росло, как плесень на гниющем дереве. Указывая длинным, обтянутым кожей пальцем на дым стойбища Кайи, видневшийся вдалеке, Байджу изрек: «Нападение на ваше стойбище... Это был мой приказ. Цель – одна: пленить Эртугрула. Сила его духа пугала само Вечное Небо. Но теперь...» Нойон сделал паузу, наслаждаясь пониманием, мелькнувшим в глазах Хамзы. «...теперь его сломали свои же. Их души – гнилые камыши. Твоя задача теперь, Хамза, – привести ко мне воинов Кайи. Сильных, голодных до добычи. Пусть покинут расколотое племя и станут моими волками. Раскол – наша соха. Мы посеем в нем силу и золото».
И желающие нашлись. Горстка молодых воинов, озлобленных нищетой, униженных поражениями или просто жаждущих легкой славы под могучим крылом Потопа с Востока, пошла за Хамзой. Тень предательства легла на тропу, ведущую к монгольскому лагерю.
Степь. Бескрайняя, как время, выжженная солнцем-ястребом и охлажденная дыханием ночных духов-тюльку. Пыль, поднятая копытами бесчисленных табунов, висела в воздухе, золотистым саваном укрывая холмы, где юрты, словно старые воины в белых войлочных шапках, теснились у берегов реки, лениво несущей свои воды к далекому морю.
Весть об их измене пришла в стан Додурга с кровью и хрипом. Воин, едва державшийся в седле, с глубокой раной на плече, рухнул у шатра Коркут-бея, выкрикивая страшные слова:
– Хамза... Забрал одиннадцать мечей... Ушел к монголам! Я... воспротивился... Он хотел... прикончить...
Это был тот, кто не поддался на уговоры и не захотел идти на поклон к монголам . Он получил нож в спину и еле добрался до шатров, истекая кр овью. Степь, и без того напряженная вздрогнула. Предательство! Открытый переход к лютому врагу! Коркут-бей немедленно созвал Совет.
Узнав о том, что Абдурахмана (чьи связи с монголами были лишь подозрением) тут же объявили соучастником, Эртугрул встал горой на его защиту:
– Остановитесь! – его голос, хриплый от усталости, перекрыл гам. – Абдурахман не с Хамзой! Он был со мной! Он сражался против лазутчиков Байджу! Его вина не доказана!
Наступила тишина. Все взгляды устремились на Коркут-бея. Старейшина поднялся, его глаза, обычно мутные от прожитых лет, горели холодным презрением. Он указал костлявым пальцем на Эртугрула:
– Ты, мальчишка? – слова падали, как камни. – Ты, который самовольно покинул стойбище в час беды? Ты, чьи интриги и непокорность сеяли рознь? Ты смеешь учить Совет мудрости? Говорить за предателя? Убирайся! Убирайся из этого шатра, пока я не приказал вышвырнуть тебя как щенка! Твое слово здесь – ветер в степи! Ничего!
Публичное унижение перед всем племенем. Даже верные Доган и Тургут потупили взоры. Эртугрул сжал кулаки, кровь бросилась в лицо. Он видел страх в глазах Абдурахмана, видел торжество на лицах недругов. Но спорить с Коркутом сейчас значило ввергнуть племя в хаос. Молча, с гордостью раненого волка, он развернулся и вышел. Его тень, длинная и черная, легла на порог шатра.
Эртугрул...
Он был как сама степь: суровый, но дарующий жизнь; безбрежный в своих замыслах, но крепко держащийся за свои корни; грозный в гневе, как буря, но способный на тихую, глубокую заботу, как родник в тени скалы.
Справедливость его была остра, как клинок его сабли. Храбрость его была не крикливой, а суровой. Он сражался не ради крови, а ради покоя своей земли, ради безопасности женщин, толкших просо в каменных ступах у юрт, и детей, гонявших по степи войлочные мячи. Его меч обрубал руки грабителям, но его милосердие простиралось дальше лезвия.
Глаза Эртугрула были глубоки, как ночное небо. В них горел огонь молодого воина, жаждущего славы в набегах и охоте на туров в дремучих лесах предгорий, но таилась и тихая глубина, мудрость старца, видевшего дальше горизонта, дальше сиюминутной битвы. В этих глазах читалась непоколебимость дуба, корни которого цепляются за жизнь среди камней.
Вечером, у костра, сложенного из арчовых веток, дым которых смешивался с запахом кумыса и жареной баранины, Эртугрул был иным. Рядом с ним сидела Халиме, его супруга, глаза которой отражали пламя, как темные озера. Он слушал стариков, вспоминавших былые походы и мудрые изречения предков. Забота о семье, о роде – это была не слабость, а источник его силы, его корни, уходящие глубоко в родную землю. В его тихом разговоре с Халиме, в его взгляде на мать, брата, всю свою семью, была та внутренняя твердыня, которую не сломить никаким врагам. Он знал: защищая семью, он защищает будущее.
Он был умным и наблюдательным. Он видел не только движение вражеского отряда на горизонте, но и тревогу в глазах старейшины, недоговоренность в словах гонца. Он слушал не только речи вождей на курултае, но и шепот ветра в ковыле, предвещающий бурю, и тихий плач ребенка за стеной юрты. Эта проницательность, это умение внимать миру во всех его проявлениях – от стратегических до человеческих – делали его не просто сильным воином, но предводителем с дальним прицелом. В нем чувствовалась та самая «старческая мудрость», которая видела не только сегодняшний бой, но и завтрашний рассвет для своего народа, предчувствуя грядущие великие судьбы.
Эртугрул не был камнем, застывшим в вечности. Степь менялась, враги становились хитрее, союзники – ненадежнее. Каждая битва, каждая потеря, каждая новая ответственность за жизни сородичей ковали его характер. Горечь поражений учила терпению и расчету. Радость побед – смирению. Страдания его людей закаляли его сострадание, делая его помощь еще более деятельной.
Эртугрул. Имя его, словно клич орла, носилось над ковыльными морями, предвещая грядущую бурю и грядущее величие. Он был воином, вождем, отцом. Он был стальным стержнем, на котором держался его народ в бурном море времени.
Гул тревожных голосов наполнил шатер вождя. Тугтекин, молодой бей Додурга, взорвался. Его гнев был подобен летнему грозовому шквалу, сметающему все на пути:
"Видите?! Ваш непобедимый Эртугрул! Его гордыня привела к этому! Теперь Кайи – стадо без пастуха, отданное на растерзание волкам!"
Тугтекин и Гюндогду, бросились в погоню с горсткой оставшихся верными альпов. Их кони взбили пыль на узкой тропе, вьющейся меж скал. Нужно было во что бы то ни стало вернуть воинов Кайи, не дать им перейти на сторону монголов.
Хамза, узнав о погоне, почувствовал, как злоба, черная и липкая, закипает у него в груди. «Черви!» – прошипел он. «Хотят помешать моей славе? Пусть умрут здесь же!» Он приказал устроить засаду на узком участке тропы, где скалы сжимались как каменные тиски. Его план был прост и жесток: перебить преследователей и принести их отрубленные головы к ногам Байджу-нойона как кровавый выкуп за доверие.
Эртугрул же, отправившись за ушедшими воинами в одиночку, понял, что и взрывного Тугтекина, и осторожного Гюндогду, врагам будет легко провести среди лесных троп и отвесных ущелий. Хамзу он обучал сам в свое время, знал, что тот весьма способный и дальновидный следопыт. Долг перед кровью Кайи перевесил обиду и унижение перед всем племенем, по другому и быть не могло. Он успел как раз в тот момент, когда отряд Тугтекина, ничего не подозревая, втягивался в ловушку. Ему удалось помешать предателям, но сам Эртугрул оказался пленен своими же воинами. Они воспользовались тем, что их бей был ранен и не хотел убивать заблудших. Под руководством Хамзы Эртугрула удалось связать.
Предатели волоком оттащили Эртугрула в глухой, безмолвный угол леса. Холодное лезвие тяжелого монгольского ножа «хутага» со звоном вонзилось в кору древнего дуба прямо над головой пленника. Хамза, пылая торжеством, плюнул на землю у ног Эртугрула:
«Вечное Небо отвернулось от тебя, Лев без Стаи. Пусть волки споют тебе последнюю колыбельную».
Отряд ушел, оставив Эртугрула наедине с наступающей стужей, воем ветра в вершинах сосен и неминуемой, мучительной смертью.
Холод проникал под одежду, раны ныли, безысходность давила грудь. Но степь и лес хранят иные тайны. Из мрака под сенью вековых деревьев, тише шелеста опавшего листа, материализовалась тень. Гейкли. Его глаза, светящиеся в полумраке с мудрой глубиной ночной совы, встретились с потухшим было взором Эртугрула. Ни слова. Только короткий, точный взмах странного клинка – тонкого, острого, как коготь горного орла – и путы, впившиеся в тело, бессильно распались. Голос Гейкли был шепотом самого ветра:
«Тень следует за тобой, Лев... Но помни – и Свет не дремлет».
А в монгольском лагере, под зловещие завывания и бубен шамана Улу Бильге, призванного благословить новых псов Империи, и под равнодушным, как каменная глыба, взглядом Тангута – главного военного советника Байджу, разворачивался мерзкий спектакль предательства. Хамза, раздуваясь от спеси и скрытого страха, привел к нойону горстку воинов Кайи. Их лица были бледны, глаза бегали, смешивая страх перед монголами и алчный блеск обещанной добычи.
Байджу-нойон восседал на роскошной шкуре снежного барса, подарке с гор Кавказа. Его взгляд скользнул по дрожащим фигурам, как по тушам на рынке рабов. Холодное удовлетворение застыло в его чертах. Он поднял руку. Бубен Улу Бильге замолк. Тишина стала давить сильнее горного обвала.
«Вечное Синее Небо, – голос Байджу прозвучал, как скрежет камней под жерновами, – принимает под свое крыло смелых. Вы выбрали Силу. Служите верно – и степь, и богатство городов будут вашими. Предадите...» Нойон не стал тратить слов. Он медленно, с ледяной театральностью, провел указательным пальцем поперек собственного горла. Жест был красноречивее тысячи угроз. Кровь отхлынула от лиц перебежчиков.
Хамза же сиял. Он видел уже не тени гор, а богатую юрту, полную золота, и себя – могущественным беем Кайи, под рукой Железного Ворона. Он не видел лишь одного: ледяной расчет в глазах Байджу, для которого и он, Хамза, был лишь временным орудием, глиной, которую сомнут, когда она выполнит свою грязную работу.
Выпуски по сериалу "Воскрешение: Эртугрул" читайте в тематической подборке.
Материалы, расположенные на этой странице, охраняются авторским правом. Любое воспроизведение возможно только с письменного согласия автора.